Александр Абердин - Десант в прошлое

Вежливо склонив голову, я ответил:

— Все сотрудники польского телевидения почтут за счастье увидеть это если не в прямом эфире, то просто в записи, ваше высокопревосходительство. Вы окажете всем нам этим большую честь.

Мы вышли во двор дачи и Пётр Аркадьевич расписался справа от автографа графини Адлерберг. Потом мы пили чай в беседке и рассказывали ему о своих впечатлениях и настроении всех тех людей, с которыми нам довелось повстречаться. Попрощавшись с российским премьер-министром мы помчались в порт Ялты, чтобы погрузиться на борт быстроходного парома и менее, чем через двое суток спуститься на берег в порту Батума. Даже во время этого недолгого морского путешествия мы по несколько раз в день перегоняли отснятые репортажи в телестудию и они выходили в эфир в прежнее время, но уже с новой заставкой, ведь передача стала теперь называться "Варшавской Сиреной". Она выходила трижды в сутки — утром, в обед и вечером и всякий раз поляки стремились её посмотреть, ведь точно такие передвижные студии уже отправились в путь по всему миру.

Потом была поездка из Батума в Баку по линии Горчакова и мы рассказывали о том, как бежали от неё турецкие янычары. В Баку мы недолго грелись на солнышке и, отсняв всего два репортажа, один о Бакинских нефтепромыслах, а второй о Каспийской флотилии, помчались в аэропорт, чтобы вылететь на борту "Полонии" в Мадрид. По данным разведки, на Аллее Войны вот-вот должны были начаться боевые действия. Мы прибыли на военный аэродром и уже через несколько часов "Варшавская Сирена" въехала в чрево огромного военно-транспортного, четырёхмоторного самолёта. На предстояло совершить шестичасовой перелёт с посадкой для дозаправки на Сицилии и затем приземлиться в Мадриде. Четырнадцатого сентября мы явились в посольство Франции, чтобы получить разрешение въехать в эту страну в качестве корреспондентов польского телевидения. Секретарь посольства, принявший нас, несколько минут смотрел на меня очень пристально, после чего недовольным тоном спросил:

— Господин Сенкевич, вы ведь штабс-капитан русской армии?

— Так точно, господин Морель, — ответил я, — но какое это может иметь значение, ведь я прежде всего репортёр. Поверьте, при всём этом я не военный и никогда не учился военному делу.

Секретарь посольства насупился и угрюмо сказал:

— Как знать, господин штабс-капитан. На мой взгляд вы слишком хорошо знаете всё, что касается армии, и превосходно разбираетесь в военной технике, что меня весьма настораживает.

Быстро смекнув, на что намекает француз, я ответил:

— О, господин Морель, можете не волноваться на мой счёт, вот уж к чему я не имею никакого отношения, так это к военной разведке Российской империи. Убеждён, что в ней работает немало поляков, но только не мы с моим оператором. — В то время я не знал и даже не догадывался, что фельдфебель Макаров также, как и я, имеет звание штабс-капитана и является разведчиком. Об этом я узнал значительно позднее, а в тот момент с улыбкой сказал — Наши спутники также не имеют никакого отношения к разведке и в их задачу входит лишь одно, помогать нам перемещаться из пункта "А" в пункт "Б" и перегонять отснятый материал в телестудию. Поверьте, мы никогда не допустим, чтобы в отснятых нами материалах ваш противник смог увидеть хоть какой-нибудь намёк на секреты коалиционной армии и даже более того, будем просить командование французской армии, чтобы нам были приданы сопровождающие лица, следившие за этим.

По-моему, именно то, что я согласился, чтобы с нами ездила парочка соглядатаев, послужило залогом успеха. Правда, сейчас я могу признаться, что перед отлётом мы всё же имели весьма продолжительный разговор с представителем русской военной разведки, но того волновали совсем другие вещи. Он посмотрел все наши репортажи и просил, чтобы мы и в дальнейшем выдерживали прежнюю, антивоенную риторику. Что же, я его прекрасно понимал, ведь таким образом мы заставляли тех жителей Германии и Австро-Венгрии, которые могли смотреть передачи варшавского телевидения, задуматься над тем, во что втянули свои народы бессовестные политики и тупые правители. Когда через двадцать часов мы разговаривали с французским офицером, как же мне всё-таки повезло, что меня сподобило выучить немецкий, французский и английский язык, и я сказал ему:

— Господин майор, поверьте, все те немцы, которые будут смотреть наши репортажи, очень скоро узнают, что их солдаты и офицеры не такие доблестные, как это им казалось раньше.

Французский майор, а это точно был контрразведчик, посмотрел на нас с прищуром, усмехнулся и осёк меня:

— Господин штабс-капитан, я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что в эту самую минуту точно такой же военный корреспондент разговаривает в Берлине с моим коллегой и доказывает ему, что он обязательно покажет французов и англичан в неприглядном свете.

— Исключено, господин майор, — немедленно возразил я, — и вот почему, Германия объявила России войну, а потому ни один военный корреспондент из этой страны туда не прибудет. Он будет немедленно арестован, обвинён в шпионаже и казнён. Но даже если это действительно будет военный корреспондент какой-то другой страны, то поверьте, он не будет поляком и его репортажи не пойдут в эфир из Варшавы, а нашу передачу смотрит практически вся Пруссия и треть Германии, не говоря уже про изрядную часть Австро-Венгрии. У нашей телевышки очень мощный сигнал. Так что решайте сами, насколько мои репортажи, пусть и невольно, помогут вам.

Настроение у майора Дефо сразу же изменилось в лучшую сторон, но он, кивая, всё же сказал недовольным голосом:

— Всё так, господин штабс-капитан, но вы вряд ли станете прославлять подвиги французских солдат.

— Ошибаетесь, господин майор, — снова возразил я, — если это будут подвиги исполненные высокого смысла, а не подвиги во имя Люцифера и его слуги Марса, то мы обязательно расскажем о них всему миру. Извините, господин майор, но это моя жизненная позиция, говорить о людях либо только хорошее, либо молчать, но если я столкнусь с тем, что принято называть военными преступлениями, мне уже никто не сможет заткнуть глотку. Я буду об этом кричать на весь мир.

Моя скрытая угроза подействовала и майор поспешил сказать:

— Французские солдаты никогда не опустятся до такого, господин штабс-капитан. Хорошо, я выпишу вам пропуск и прикреплю к вашей группе двух офицеров, которые сделают ваше передвижение по всей территории Франции более безопасным и быстрым. Они же и подскажут вам, что можно, а что нельзя снимать.

Воодушевлённые тем, что нам повезло ещё и в Париже, мы быстро покончили со всеми формальностями, приняли на борт "Варшавской Сирены" двух французов, оба были в чине капитана, но одному было лет тридцать на вид, его звали Поль Фурньер, он был невысокого роста крепышом, а второму — высокому и худощавому Жилю Бертрану, явно за сорок. По-моему они оба были полицейскими, пока не загремели в армию и явно не по своей воле. Володя по пути из Мадрида в Париж хорошо выспался и потому сел за руль, а мы отправились в кубрик спать все втроём, предоставив французам возможность полюбоваться на то, как наш ангел-хранитель водит громадный армейский грузовик, работающий чуть ли не на любом виде топлива и к тому же пуленепробиваемый.