Юрий Нестеренко - Юбер аллес (бета-версия)

- Он был красным пропагандистом. Очень известным. Призывал убивать дойчей. Потом вёл работу в красном подполье. После разгрома подполья лёг на дно. Его искали русские и дойчи. Он хорошо прятался, но они его почти нашли. Я помог ему бежать из России. Через наш канал. За это он обещал отдать мне эту вещь.

- Очень интересно. Когда это случилось?

- В пятьдесят шестом году. Я был молодой. Я хотел... - он запнулся.

- Почему ты стал ему помогать?

- Он же юде, - Аркадий почувствовал, что в ответе чего-то не хватает, - Я думал тогда, что юде должны помогать друг другу в случае опасности... когда им угрожают гои... - он попробовал было сказать ещё что-то, чтобы всё объяснить, но голос его перебил:

- Почему ты не доложил об этом в Центр?

- Я хотел оставить эту вещь для себя.

- Почему?

- Я хотел стать когда-нибудь богатым. Иметь свой дом. Не работать. Купить всякие вещи.

- Ты был тогда щенком, но уже думал только о своей шкуре.

Аркадий промолчал: это не было вопросом.

- Где находится эта вещь?

- Эренбург оставил это в банке на бессрочное хранение. Первый Профессиональный Банк, отделение четыре "С", ячейка семнадцать - восемьсот три.

- Ты можешь взять эту вещь из банка?

- Нет.

Наступила пауза, и Аркадий опять оказался наедине с набирающим силу ознобом.

- За бессрочное хранение нужно платить, не так ли? Кто оплачивает хранение?

- Сейчас я.

- А раньше?

- Тот человек оплатил хранение на двадцать лет вперёд.

- Ах, ну да. Ты же не мог платить из тюрьмы... Да и из Аргентины это было бы затруднительно. Тебе повезло... Но сейчас тебе нужно было сделать очередной взнос?

- Да.

- Забавно... Да, ради этого можно нарушить субботу... Ладно. Так ты можешь взять эту штуку из ячейки?

- Нет.

- Почему?

- Я не знаю кода и не имею ключа к ячейке.

- Хорошо. Кто может это сделать?

- Какой-то человек. Я его не знаю, - ответил Борисов. В голове у него сгущался ледяной туман, но отвечал он по-прежнему быстро и чётко.

- Кто этот человек?

- Когда-то он помог Эренбургу бежать из-под ареста. Больше я ничего не знаю.

- Человек знает название банка и номер ячейки?

- Нет.

- Как он это узнает?

- Я приведу его туда. Мы пойдём туда вместе.

- Он знает тебя?

- Нет.

Пауза.

- Хорошо, попробуем по-другому... Как он откроет ячейку?

- Эренбург сказал, что он дал ему код и личный ключ.

- Как этот человек тебя найдёт?

- Когда в России будет демократия, он меня найдёт, - ответил Борисов.

- Почему не раньше? Почему такое условие? - поинтересовался голос.

- Эренбург ненавидел дойчей. И русских ненавидел. За то, что сдались дойчам. Он не хотел, чтобы это досталось Райху или российскому правительству.

- Что ж, понятно. Как тот человек тебя найдёт?

- Я опубликую статью в газете. Там будут особое название и четыре абзаца, которые написал сам Эренбург. Тот человек прочтёт статью, позвонит в редакцию и найдёт меня.

- Почему ты не можешь опубликовать статью сейчас? - в голосе прозвучал интерес.

- Пока Россия находится в составе Райхсраума, её нигде нельзя напечатать.

- Вот как? Где находится текст статьи?

- Нигде. Я знаю его наизусть.

- Как должна называться статья?

- "Преступления немецкого фашизма против прогрессивного человечества", - процитировал Борисов.

- Ого! Вот оно как, - в голосе прозвучало нечто вроде удовлетворения, - ну и содержание, наверное, соответствующее... Читай вслух те четыре абзаца. Громко и чётко. И медленно. Я записываю, мне нужна хорошая запись.

Борисов прочёл - громко и монотонно, делая паузы после каждой запятой.

- Да-а-а... - протянул Зайн, выслушав всё. - Давненько я такого не слыхал. Особенно хорошо про "стаю нацистских псов, одержимых безумным желанием расправы над гуманистическими идеалами". Или как там? "Люди доброй воли должны, наконец, загнать осиновый кол в могилу нацистских упырей", я правильно цитирую?

- Да, - сказал Борисов.

- Немного старомодно, но всё-таки чувствуется школа... А ты не думал пропихнуть это в эмигрантскую коммунистическую газету? Или хотя бы на радио "Либертэ"? Тот человек может ведь слушать "голоса"... Хотя нет, если ты разрешишь назвать своё имя, то быстро окажешься в тюрьме. Или, во всяком случае, на помойке.

- Да, - сказал Борисов: ему показалось, что это вопрос.

- А если не разрешишь, он тебя не найдёт. Редакция "Либертэ" не выдаёт информации об авторах кому попало. Ах да: статья должна быть подписана твоим собственным именем?

- Нет. Не обязательно.

- Ну да, это понятно. Хм, кстати... ты что-нибудь делал для "Либертэ"? Или других таких радиостанций?

- Нет. Я боюсь. Но я знаю людей, которые делают для них материалы. Иногда помогаю им.

- Ну конечно... Ты ведь должен держаться поближе к либеральным изданиям... А что, ты и вправду надеешься на демократию?

- Да. Скоро в Россию придут американцы. Будет демократия. Будет всё можно говорить и писать.

- Почему ты так думаешь?

Борисов ощутил какое-то смутное неудобство в голове: он не мог ответить, хотя вопрос был простой.

- Не знаю. Так все теперь думают, - наконец, выдавил он из себя.

- Ладно, это пока неважно... Ещё кто-нибудь об этом знает? Ты кому-нибудь говорил?

- Нет. Никому. Даже Дине.

- Этой сучке, которая тебя сдала? А в тюрьме, амановцам, ты что-нибудь говорил об этом?

- Они не спросили. Я ничего не сказал.

- Это на них похоже. Военные внимательны, но не любопытны. Это их обычная ошибка... Ты всё сказал про сверток с бумагами? Или есть ещё что-то, о чём ты умолчал? Расскажи всё.

- Не помню, - Борисов и в самом деле не помнил своих ответов.

- Ты утаил что-нибудь? Говори быстрее.

- Не знаю.

- Ага, третья стадия. Ненадолго же тебя хватило. Ладно. Сейчас мы пойдём. Я помогу тебе встать.

Руки обняли Аркадия, подняли, и он сел на пол. Потом он каким-то образом оказался на ногах. В плавающей, липкой тьме он сделал шаг, потом ещё один, и ещё один, подгоняемый короткими командами - не понимая, где он находится и что здесь делает. Он знал только, что надо идти.

Что-то застучало, зазвенело, потом снова застучало. В голове всплыло слово "машинка". Он не помнил, что оно значит, но оно было как-то связано с этим грохотом и звоном.

- Машинка, - сказал Аркадий, - статья, - это было ещё одно слово, как-то связанное с тем, первым.

- Ты что-нибудь видишь? - спросил Зайн.

- Я не вижу ничего, - Борисов смог связать вместе четыре слова, после чего опять провалился в плавающее ничто.

Он очнулся, когда его ударили по лицу.