Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Война и немцы

Декабрь 1918, Екатеринослав

Вопрос Лютого застал меня врасплох, я опять не успел влезть в черновики программы, пришлось идти разгребать самому. Врачей, фельдшеров и санитаров набралось от силы две дюжины, и я решил побеседовать с каждым. Большинство предложение служить в медсанчасти нашей армии восприняло спокойно — клятва Гиппократа, не все ли равно, где людей спасать и лечить. Но стриженный под ноль медик прикурил папироску и наморщил нос бульбочкой

— Почему к нам другое отношение?

— В России слишком мало образованных специалистов, чтобы ими разбрасываться.

— Хорошо, с врачами понятно. А инженеры? Я знаю, что среди пленных офицеров были инженеры.

Я поморщился:

— Да, недодумали. Не учел. Сейчас пошлю за ними, может, еще успеем.

Врач выпустил табачный дымом вверх и вправо, изображая сарказм:

— Гуманист, значит?

— Есть такое. Анархизм вообще учение гуманное, но мы не о политике. Встречный вопрос: вы на кадета или буржуя мало похожи, как в офицерскую дружину попали?

— Мобилизовали, еще при гетмане. В Киеве тогда всех, даже вчерашних студентов, гребли, вот и меня забрили. Прислали сюда, здесь в дружину…

— Из Киева, значит… — пробормотал я, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Да, вся семья из Киева.

А у меня щелкнуло — ему бы монокль!

— На Андреевском спуске проживали?

— Да, в документах указано.

Ну я и схватил его бумаги — точно, Михаил Афанасьевич! В тыл, в санитарный отдел, подальше от передовой, сберечь и сохранить! Но врач Булгаков как-то не горел желанием трудиться на благо Приазовской республики, упирая на страсть анархистов к разрушению, пришлось его уговаривать и пообещать более подробный разговор, как немцев отобьем.

— І що ты його вмовляв, Несторе? Взяты за шкирку, струсыты и побиг бы, як ошпареный! — посетовал Лютый, терпеливо ждавший, чтобы отвезти на позицию тяжелой батареи.

За городской чертой, на выгоне выстроились в ряд четыре шестидюймовые гаубицы с зелеными щитами. Вокруг них возилось человек сорок, чуть поодаль, перед палаткой стояли на треногах артиллерийская буссоль и дальномер. В палатке спиной к печке-буржуйке над растянутой по планшету картой сидел «Мышлаевский», столик перед ним украшали бинокль и другие приборы, «шедшие в комплекте» с батареей. Прикуривая одну папиросу от другой, он елозил линейкой по карте, «шагал» по ней циркулем и сверялся с данными на листке. Если данные совпадали, он быстро писал вычисления на другом, изредка заглядывая в книжечку с таблицами. От палатки к расчетам и обратно метался с приказаниями Паня Белочуб.

Пойманный мной за рукав, он на молчаливый вопрос горячо зашептал:

— Все путем, Нестор! Настоящий артиллерист, сразу видно, не в штабе сидел! Мне бы так работать!

На меня офицер обратил внимание только после того, как закончил расчеты.

— А, господин командующий! — ухмыльнулся «Мышлаевский». — Проверить решили? Прошу, прошу…

И он сунул мне свои выкладки.

Ах ты ж сучок хитровывернутый! Я призвал на помощь все спокойствие и просмотрел листки — расчеты велись по делениям угломера, в которых я ни уха, ни рыла, ну разве что помнил мнемоническую фразу «дуй в тысячу». Но мне требовалось поставить артиллериста на место, я небрежно вернул ему бумажки, напрягши остатки полученных в школе знаний:

— Вот в делениях не силен, мне бы синусы-косинусы, по таблицам или разложением в ряд Тейлора…

Длинная рожа офицера вытянулась еще больше, но он справился с удивлением:

— Гимназию заканчивали? Или, паче чаяния, университетский курс?

Очень подмывало брякнуть, что Императорское Высшее Техническое училище, но он же меня мгновенно на провалах в теории поймает:

— Да так, понемножку, самоучкой. Простите, так и не знаю вас по имени-отчеству?

— Капитан Скабичевский Павел Павлович, герба Роля.

— Ого! И все-таки, Пал Палыч, покажите, как вычисляете.

Он взял чистый листок и быстро-быстро накидал на нем формулы и цифирные столбцы.

— Как это вы ловко выводите!

— Достигается упражнением, — не без гордости приподнял бровь капитан.

— Что скажете насчет наших прикидок и позиции?

— Насчет прикидок… ваш прапорщик Белочуб, знаете ли, весьма толковый артиллерист, его бы подучить годик-другой… хотя о чем это я. Позиция как позиция, бывало и хуже. Если немцы развернутся, как предполагается, накроем если не третьим, то пятым залпом.

— А точно добьете?

— Мы-то с запасом дотянемся, всё-таки шесть дюймов. Им же ответить нечем, у них одни трёхдюймовки остались, тяжелой артиллерии нет, всю на Западный фронт услали. Здесь-то их гаубицам перестреливаться не с кем.

— Вот и хорошо, главное, чтобы они мост не попортили.

— Не извольте беспокоится, господин командующий! — ернически вытянулся Скабичевский.

— Просьбы есть?

— Папирос побольше.

Тачанка привезла нас с Лютым с позиции в штаб, где меня встретил злобный взгляд Крата. Я уж думал, что у нас случилась беда со снабжением, но никак не мог понять, почему Филипп злобится на меня — до того момента, как он вывалил свои претензии. Он, оказывается, думал, что я ездил не на батарею, а в новую тюрьму, арестантов освобождать! И потребовал от меня объяснений, почему до сих пор не выпущены все узники и не разогнана стража. Мы же анархисты, мы должны разрушать все символы государства, особенно связанные с насилием над личностью.

Мои аргументы, что все политические на свободе с первого же нашего дня в городе, эффекта не возымели. Крат требовал освободить вообще всех, включая уголовных, а я в очередной раз думал, как объяснить неглупому, честному и принципиальному Филиппу, что прямое, в лоб, осуществление анархических догм никак делу свободы не послужит. Наоборот, бредовая идея о «естественных противниках государства» или же «социально близких» приведет только к лишним издержкам.

В реале Махно после взятия города освободил всех, уголовники почуяли, что власти нет и немедленно занялись грабежами, в которых обвинили, разумеется, анархистов. У них, конечно, у самих рыльце в пушку было, но даже по воспоминаниям сторонников белых, крестьянская армия грабила куда меньше прочих. Но все равно, любви обывателей это не прибавило — когда махновцы отступали, по ним постреливали и обычные жители.

Все это я пытался втолковать Крату, но наталкивался на железобетонное убеждение, что уголовники суть стихийные анархисты, поскольку выступают против