Сын помещика 8 - Никита Васильевич Семин

— Вот, господин, — заметив мой интерес, показал результат своего труда бывший унтер. — Как вы и приказали — мишени делаю. Михайло основу выпилил, а я, как видите, все в единое целое собираю.

Ну да, вижу. Мощный брус — основание, чтобы мишень не падала. На него в пазы крепятся ноги макета человека. К ним Корней прибивает торс, а к торсу уже руки и голову. Я глянул в сторону бани, около которой лежала целая стопка деревянных конечностей. Штук по десять каждой и два запасных торса.

— После обеда три мишени будут готовы, сможете начать свои занятия, — добавил Корней, перехватив мой взгляд.

— Это хорошо. Это просто замечательно, — улыбнулся я.

Руки уже чесались прямо сейчас начать, но не буду торопиться. С Владимиром Михайловичем я знатно пострелял. Мне понравилось. А сейчас я буду не просто целиться в точку, а работать по конечностям — как и запланировал раньше. Да не просто так, а с уходом с линии возможной атаки. Ведь у врага тоже может быть оружие. Эх, мне бы толкового учителя в этом деле. Корней тут мне не помощник, он мне сам о том сказал. Придется до всего пока самому доходить.

После завтрака пришла Пелагея в компании старосты Еремея. Встречал я их один. Отец отправился на лесопилку, а мама с Настей занимались с детьми. Учебу никто не отменял, а тех же близнецов неплохо бы подготовить к поступлению в кадетское училище в следующем году.

— Барин, — начал староста, заломив шапку, — не могу я на себя такую ответственность взять — кого вам в ваш салон отрядить. Мужики зароптали, что вы хотите бордель открыть и их дочек да жен туда сдать. Парни, что помоложе, и не прочь в город податься, но тоже грелкой в постели богатых барынь быть не хотят.

— Не понял, — ошалело посмотрел я на него. — Кто там такой дурной, что про бордель заговорил? Ты считаешь, что я бы на такую дурость пошел бы?

— Не казни, барин, — упал мне в ноги Еремей, — да токмо что нам думать? Бабы и мужики молодые и справные на лицо тебе нужны. Будут прислуживать в городе барам всяким. Я когда у Пелагеи про мыссаж энтот спросил, дык она сказала, что раздеваться для того нужно. Моя Дунька как о том услыхала, сразу заголосила, что не отдаст кровиночку, Маньку нашу, тебе. Дура баба, что с нее взять? А кады я попытался ее урезонить, то она за сковороду схватилась, да по деревне побежала! Всех на уши подняла! Моя вина, да токмо — что нам еще думать-то?

Ага. То, что его вина, тут он прав полностью. Но вот как он попытался на меня ее переложить — мол, плохо я все объяснил, то это уже хитрость. Не понял меня? Так приди и уточни. А что в итоге получилось?

— Идем в деревню, — мрачно заявил я ему. — Собирай всех. Сам все объясню. А тем, кто посмел подумать, что я такое непотребство решил завести, передай, что я с отцом Феофаном поговорю — пущай он на них епитимью за паскудные мысли наложит.

Не хлестать же мне их плетью из-за дурости? А епитимья в этом времени — наказание, особенно для крестьян, довольно ощутимое. С батюшкой я договорюсь, да он и сам мне навстречу пойдет. Ведь и правда — худое про меня подумали. Разве я давал им повод на это?

Кстати, чтобы не быть голословным, сначала мы с Пелагеей в церковь зашли. Там я уже со священником и поговорил. Обрисовал ему подробно всю ситуацию, и чем массаж от борделя отличается.

— То ж для здоровья польза, — говорил я батюшке. — Когда поясницу ломит, промять ее хорошенько. Разве вам никто такого не делал? А ведь это уметь надо. И сами парни и девицы в одежде там будут. А раздеваться им придется только во время обучения — на ком-то им же надо отрабатывать навык. Вот друг на друге и будут. Раздельно по полу, так что и смущать никого это не будет.

— Мяли мне спину, сын мой, — вздохнул Феофан. — Поддержу я тебя. Понимаю, по дурости души крепостные тебя обидели своим недоверием. Рад, что ты в милости своей их розгами пороть не будешь. А епитимью на зачинщиков я наложу, не сомневайся.

— И тогда по иным деревням нам бы с вами проехать, — тут же решил я ковать железо, пока горячо. — Вдруг там тоже не все меня правильно поняли? Так сразу и объяснить все, пока чего не случилось.

— Сделаем, — кивнул батюшка.

После такой поддержки со стороны церкви в успехе подавления народного недовольства я не сомневался.

Возле дома старосты уже собралась небольшая толпа. Работы в полях закончены, более того — многие семьи сейчас к свадьбам готовятся, потому собрать людей Еремею было легко — ни за кем бегать не надо. Люди встретили меня угрюмыми лицами. Никто не пытался мне высказать что-то негативное, даже шапки заломили как обычно, но недовольство крестьян буквально висело в воздухе.

— Ну и кто тут смуту вносит? Кто людей обмануть пытается? — тут же начал я с «наезда». — Бунт учинить решили⁈

От моих слов по толпе прошел шепоток страха. Но вот вперед вышла одна бабка — та самая «Дунька» — жена старосты.

— Барин, мы против тебя ничего не имеем, да только деток своих от разврата уберечь хотим.

— Кто тебе сказал про разврат? Али ты сама его выдумала, чтобы людей сбаламутить? — стал я на нее надвигаться. — Ну-ка, рассказывай, ты зачинщица? Решила против меня пойти⁈

Бабка от моего грозного тона отшатнулась и даже перекрестилась.

— Барин, да ты что? Ни в жизнь я против тебя ниче не имела! Вот те крест! Вон, батюшка Феофан подтвердит! — ткнула она пальцем в священника.

— Да? А чего тогда народ собрался да на меня, как на ирода смотрит? Скажешь, не твоих рук дело?

Тут главное «зачинщиков» выбить, поставить в позицию оправдывающегося, а потом уже, сбив первый накал эмоций, можно вести разговор. До того момента меня никто и слушать не будет.

— Никого я ни к чему не подстрекала! — взвизгнула бабка. А от нее даже отшатнулись после моих слов, как от прокаженной. — За внученьку душа болит! Девица эта, служанка твоя бывшая, сказала, что девки и парни тебе требуются. Для утех господских ты их собираешь. И что я подумать могла⁈ Не хочу, чтобы Манька моя в бордель попала и билетной стала!

— Вот вы какого обо мне мнения, — покачав головой, обвел я толпу взглядом. — Неужто вам худого