Олег Курылев - Шестая книга судьбы

— Почему же вы не вошли с ним в контакт раньше?

— Сначала я долго не мог понять, кто из присутствующих Вангер. Однажды даже начал ходить и расспрашивать: «Простите, вы не заметили, профессор Вангер из Мюнхена уже вышел с заседания комиций?» Хорошо, что всякий раз натыкался на статистов, которые только таращили на меня глаза. Еще мешал латинский язык, которого я не знал. Грузить им под гипнозом свои мозги на старости лет я не решился. Пытался обратить на себя внимание Вангера, говоря кое-что по-немецки. Даже стихи читал. В конечном счете это сработало, и он сам подошел.

— Это возмутительно! — снова раскипятился Парацельс. — Кто дал вам право открывать карты? Такое не допускается ни при каких обстоятельствах! Иносказания ему, видите ли, не нравятся! А ваш метод равносилен вытаскиванию соринки из глаза плоскогубцами. Вы сначала научились бы одеваться должным образом, а то расхаживает там, понимаешь ли, в кроссовках и дачных розовых джинсах, да еще с часами на руке. И где вы видели, чтобы так носили тогу? Это же древний Рим, дражайший, да еще Форум Романум, а не городская баня на Привокзальной улице! Занимайтесь своими нацистами и не лезьте, куда вас не просят!

— В вашем древнем Риме я видел японца с калькулятором, — огрызнулся Гараман.

— А зачем вы написали донос на Цезаря? Вы воспользовались тем, что наш виртуальный Сулла сыграет свою роль в соответствии со своим виртуальным характером. Это форменное хулиганство! А еще говорит, что не знает латыни.

— Ну, несколько-то слов со словарем я в состоянии написать. А вот вы со своей Сивиллиной книгой…

Они еще некоторое время пререкались, после чего Септимус поставил, если не сказать воздвиг, перед всеми присутствующими главный вопрос:

— Что будем делать дальше, господа?

— Можно мне? — поднял руку Карел. — Я считаю, что со снами нужно заканчивать. Теперь, когда он все окончательно понял, они только лишний раз будут напоминать Вангеру о Шнайдере. Наблюдение же за ним и контроль сигнала необходимо продолжать до самого конца. Моя группа готова работать столько, сколько потребуется.

— А когда он наступит, этот конец? — поинтересовался кто-то.

— Не знаю, но думаю, что мы сразу это поймем.

В последнее время профессор Вангер все отчетливее понимал, что его лекции никому не нужны. Они были по-прежнему интересны, но пришли времена, когда даже новейшая история с ее кровоточащими ранами уходила в тень, уступая место суровой действительности. А что уж говорить про древних римлян…

В сущности, в любых занятиях уже не было никакого смысла. Их не отменяли исключительно по политическим соображениям: прекращение работы высших учебных заведений нанесет большую моральную травму как населению Германии, так и тем, кто сражается на передовой. Это будет воспринято как явный признак близкого поражения, в котором, впрочем, уже никто и так не сомневался. Но как тяжелобольной еще живет надеждой, покуда врач, отведя взор, не скажет ему, что сделал все что мог, так и немецкое общество еще делало вид, что верит всем этим россказням о спасительных неведомых силах, ждущих только своего часа, и о мифических крепостях и редутах.

И все же лекций становилось меньше. Студентов разных факультетов собирали по полупустым аудиториям и сводили вместе. Вангер видел перед собой в основном одни женские лица. Всех сколько-нибудь пригодных Для военной службы юношей отправили на фронт. Оставались лишь те, кто уже побывал там и стал инвалидом, да еще бледные заморыши с толстенными линзами в очках, да еще страдающие всякими выпадениями кишок или чем-то в этом роде. Таких, впрочем, были единицы.

Когда он, входя в аудиторию, открывал дверь, то уже не сталкивался с обычным в былые дни гомоном и суетой. На него смотрели посеревшие, невыспавшиеся лица людей, проведших вчерашний день в заботах, а ночь в ожидании воздушной тревоги. Девушки уже не делали причесок и не подводили глаза. Увидеть во время лекции, как кто-то из них прижимает к лицу платок, теперь стало обыденным делом.

Сразу после рождественских каникул и Нового года он начинал курс лекций о принципате Августа, о наступившем после череды гражданских междоусобиц долгожданном мире, об окончательном перерождении Римской республики в автократическую империю.

— Итак, оплакав смерть Марка Антония, Октавиан приступает к уничтожению всякой памяти о ненавистном противнике, — несколько менторским тоном говорил профессор, расхаживая, по обыкновению, вдоль первого ряда. — Он запрещает на все последующие времена всем Антониям носить личное имя Марк, а его день рождения объявляет несчастливым днем года. Он жестоко расправляется с его военными соратниками, смещает его ставленников в восточных провинциях…

Слова историка прерывает сирена воздушной тревоги. Через полтора часа студенты снова собираются в аудитории, привычно рассаживаясь по местам, и некоторое время обсуждают результаты бомбардировки. Это был беспокоящий налет группы американских самолетов, призванный сбить ритм жизни крупного промышленного города. Бомбили район вокзала, речные склады вдоль набережных Изара и одну из промышленных зон. Несколько студентов, живущих в этих местах или поблизости, были отпущены домой, после чего лекция возобновилась.

На этот раз профессор Вангер стремился не только заинтересовать студентов, но и поднять тонус аудитории, повествуя ей о наступавшей в Средиземноморье эре благоденствия. Слушая его красочный рассказ, некоторые впечатлительные натуры и впрямь на какое-то время мысленно погрузились в тот солнечный мир белоснежных храмов и зеленых холмов на фоне искрящегося моря, по которому в Италию медленно ползли суда, груженные египетским зерном.

— Вернувшись наконец в Рим и отпраздновав трехдневный триумф, Октавиан торжественно закрывает храм Януса. Это означает, что на всех необъятных просторах римского государства наступил мир. Шестьдесят легионов, неслыханная до той поры военная сила, сосредоточенная теперь в одних руках, замерли на границах империи. Скоро половина из них была распущена за ненадобностью. Римляне больше не убивали римлян…

Однажды Вангер сделал хитроватое лицо и обратился к аудитории:

— А кто мне скажет, какое нынче число?

— Третье января, — раздались голоса.

— Третье января, — подтвердил профессор. — А теперь сделаем поправку на смену календарей и прибавим тринадцать дней, чтобы перейти к юлианскому летоисчислению. Что у нас получится?