"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он подождал.

— Я нынче же посылаю в столицу нарочного. Я объявляю закупку хлеба на городские средства с завтрашнего дня. Всё, что есть в городской казне, — четыре тысячи двести рублей.

Ремизов посмотрел на него.

Четыре тысячи двести — ровно столько стоила проба.

— Мало! — крикнули из толпы.

— Мало, — согласился наместник. — Кто даст ещё?

Стало очень тихо.

— Я, — сказала княгиня Одинец. — Тысячу.

— Я две, — сказала Аграфена Сушкова.

— Пятьсот, — сказал Опалев.

— Артель триста, — сказал Егор Лапоть. — Мы вчера собрали.

Азарий Львович вышел вперёд и снял шапку.

— Слобода сто двадцать, — сказал он. — Больше нет.

Остальные три магазина вскрыли на другой день, и вскрыли уже законно.

Наместник послал нарочного в столицу восьмого вечером, а девятого утром подписал распоряжение о вскрытии по чрезвычайным обстоятельствам, сославшись на акт обер-судьи, — и это было в его власти, потому что после акта обстоятельства стали чрезвычайными.

Ворота открыли при том же народе.

Печати снял Плахов, и руки у него дрожали так, что он уронил щипцы.

В первом магазине оказалось хлеба на четыре с половиной тысячи четвертей.

Во втором — на тысячу двести.

В четвёртом — семьсот.

Общий итог с третьим составил шесть тысяч четыреста сорок против сорока тысяч четырёхсот двенадцати по бумаге.

Гринька считал вслух, стоя на подводе, и голос у него срывался на каждой тысяче.

Когда он кончил, толпа опять не закричала.

Люди стали расходиться — молча, не сразу, и Ремизов, стоя у подводы, смотрел на это и запомнил на всю жизнь, потому что ждал чего угодно, кроме этого.

— Отчего они молчат? — спросил Гринька.

— Оттого, что сорок лет спали спокойно, — сказал Кулага. — А нынче узнали, что спали в пустом доме.

Хлеб пошёл в город четырнадцатого апреля.

Шесть тысяч четвертей — это было мало: на четыре месяца прокорма нужно сорок. Но на цену подействовало сразу: пуд упал с рубля сорока до девяноста копеек за неделю, потому что торговцы, увидев казённые подводы, испугались, что цена рухнет, и стали продавать.

К концу апреля пуд стоил шестьдесят пять копеек.

Восемь тысяч сто двадцать рублей, собранных восьмого апреля у магазина, наместник обратил в закупку по уездам. Возил Опалев, своими подводами, без подряда и без платы, и на упрёк Ремизова сказал:

— Я на этом деле три года назад пятьдесят рублей штрафа заплатил и сто сорок человек сохранил. Считайте, что отдаю.

Акт составляли до вечера, и составлял его обер-судья, потому что он единственный имел на это право.

В акте было сказано, что кровля третьего казённого запасного магазина разобрана по распоряжению начальника Сыскной управы города Стрежень Ремизова А. И., без надлежащего разрешения; что в присутствии шести лиц произведён промер восьми закромов десятиаршинной жердью; что зерно наличествует слоем от одного до полутора аршин, ниже — мякина и лузга; что общее количество хлеба во всех четырёх магазинах предположительно не превышает шести тысяч четвертей против сорока тысяч четырёхсот двенадцати, значащихся по акту ревизии от двадцать восьмого сентября.

Внизу расписались все шестеро.

Седьмой была приписка наместника:

«Означенное действие произведено вопреки двукратному отказу продовольственной части и является превышением. Ответственность принимаю на себя наравне с исполнителем, поелику присутствовал и не воспрепятствовал».

— Ваше сиятельство, — сказал Ремизов.

— Молчите, — сказал Тучков-Заречный. — Я одиннадцать лет наместник и один раз подписал ложь. Дайте мне подписать это.

Он расписался, посыпал песком и отдал обер-судье.

Потом сел на подводу, потому что стульев не было, и некоторое время сидел, глядя на разобранную крышу.

— Андрей Ильич.

— Да.

— Я вас, вероятно, не удержу, — сказал наместник. — Из столицы придёт бумага, и меня спросят, отчего начальник моей управы разбирает казённые крыши. И я отвечу, и меня не поймут.

— Я знаю.

— Не перебивайте, я не о том. — Он повернулся. — Я хочу, чтобы вы услышали одну вещь и запомнили её, потому что я её скажу один раз.

— Слушаю.

— Три года назад вы принесли мне мёртвого омутника и восемьдесят рублей взыскания, — сказал Тучков-Заречный. — И я вам тогда объяснил, отчего не могу поднять пятнадцать смертей за двадцать лет. Помните, что я сказал?

— «Я не готов. Может быть, через год. Может быть, никогда».

— Слово в слово, — сказал наместник. — Так вот, Андрей Ильич. Сегодня я был готов.

Он слез с подводы и пошёл к карете, и уже оттуда, не оборачиваясь, сказал:

— И это, если хотите знать, единственное, чем я в жизни горжусь.

Ардалиона Спиридоновича Сытина взяли двадцать второго апреля, и он застрелиться не пытался, не бежал и не запирался.

Он сознался в тот же день, полностью, обстоятельно и с цифрами, и цифры сошлись до четверти.

Одиннадцать лет. Сто девяносто один ордер. Сверх ордера отпускалось от ста двадцати до двухсот четвертей, покупателями были мелкие уездные торговцы, платившие наличными и не спрашивавшие бумаг. Двадцать восемь тысяч четыреста двадцать четвертей.

Деньги — сто девяносто четыре тысячи за одиннадцать лет — лежали в трёх банках на имя жены и двух свояков.

— Отчего? — спросил Ремизов.

Это был единственный вопрос, который он задал не по протоколу.

Сытин посмотрел на него без всякого вызова.

— Я начал с четырёхсот рублей, — сказал он. — В первый год. У меня заболела дочь, и лекарь запросил четыреста, а жалованья у меня было девятьсот в год.

— И?

— И я отпустил сто двадцать четвертей сверх ордера, — сказал надворный советник. — И ничего не случилось. Ровно ничего, ваше высокородие. Ни через месяц, ни через год. Бумага сошлась, печати наложили, ревизия прошла.

Он сложил руки.

— А во второй год я уже знал, что ничего не случается.

— Дочь выздоровела?

— Выздоровела, — сказал Сытин. — Ей нынче девятнадцать, она в Оверье замужем.

Он помолчал.

— Я одиннадцать лет ждал, что кто-нибудь придёт, — сказал он. — Всякую осень, к ревизии. И всякую осень приходили и щупали сверху на сажень.

— Полторацкий пришёл.

— Полторацкий пришёл, — сказал надворный советник, и лицо у него в первый раз изменилось.

Про угар он говорил четыре часа и в конце концов сказал.

Он не убивал. Он ничего не