Михаил Королюк - Инфильтрация

Тома нерешительно взмахнула, и посудина, чуть довернув, запыхтела в нашу сторону и начала притираться к спуску.

— Что, молодежь, садись, — пробасил краснолицый Степаныч, чей энтузиазм был вчера удобрен червонцем и моим обещанием дать еще один по завершении прогулки.

Я перешагнул через борт и, подав недоумевающей Томе руку, провел ее к расположенному вдоль борта сиденью. Достал из сумки клетчатое покрывало и накинул поверх досок:

— Пристраивайся.

Она неуверенно села, наклонилась к моему уху и, постреливая глазами на корму, прошептала:

— Что это он?..

Я воспользовался моментом и, практически уткнувшись губами в мягкое ушко, нашептал:

— Не устоял перед твоим обаянием. Как и я.

Довольно посмеиваясь, Тома легонько ткнула меня кулачком в бок:

— Я серьезно!

— Это сюрприз.

— А-а-а… — Она отклонилась и как-то по-новому посмотрела на меня. — Здорово…

Мы вплыли в полумрак Измайловского моста. Я приобнял поежившуюся Тому за талию и чуть притянул к себе:

— Давай полюбуемся городом. С реки он выглядит совсем иначе.

И действительно, при взгляде с воды ровные фасады питерских особняков и доходных домов, встав на пьедестал гранитной набережной, становятся заметно выше, и родные места вдруг преображаются в таинственных незнакомцев, даря новый взгляд на привычные ансамбли. Прижавшись друг к друг, неторопливо скользим по городу дворцов, казарм и парков, завороженно любуясь необычными видами и лишь изредка обмениваясь удивленными и восхищенными восклицаниями.

В тени мостов я придвигаюсь еще ближе и, чуть касаясь губами основания шеи, длинно и осторожно выдыхаю теплый воздух. Тома, дернувшаяся в первый раз от неожиданности, теперь зябко замирает и крепче прижимает к себе мою руку. Я же сладко млею от той неясной надежды, что, возникнув от этой невинной близости, начинает стремительно разгораться, выжигая всю мою сущность; от надежды, что сворачивает мир почти в точку, в маленький уютный кокон, зыбкие границы которого намечены теплом, исходящим от наших тел. Потом железные фермы, усыпанные гигантскими заклепками, заканчиваются, и на нас отвесно падает свет, безжалостно разрушая краткое уединение. Мы смущенно отклоняемся друг от друга, чуть-чуть, на несколько сантиметров, так, чтобы уже возникла видимость раздельности, но только видимость и не более того, и с надеждой измеряем взглядом расстояние до следующей густой тени.

Проводили глазами Аничков мост, я, чуть отсев, полез в брошенную под скамейку сумку. Тома иронично зафыркала, когда я, позвякивая, извлек два стибренных из серванта хрустальных бокала и бутылку шампанского:

— Дачу уже забыл?

Я густо покраснел и с сожалением посмотрел на бутылку:

— Н-да… Ну тогда только по два бокала — и все. Степаныч, — я повернулся к корме и показал бутылку, — поможешь добить?

— Да не вопрос. Помогать молодежи — наша святая обязанность, — убежденно сказал он и довольно разгладил правый ус.

Я хлопнул пробкой и лихо разлил пенящуюся струю по бокалам. Проплыли Инженерный замок, поднырнули под мост, и мимо потянулся Летний сад.

— Тома… Томочка… — Горло неожиданно перехватило, и я смешался, забыв подготовленные слова, а потом выдернул на язык первое подвернувшееся: — Я старый солдат и не знаю слов любви…

Кончик носа Томы презрительно сморщился, чуть-чуть, почти незаметно. Улыбка еще танцевала на губах, но зрачки превратились в воронки, куда, как в черные дыры, начало стремительно истекать веселье.

Я замер с перехваченным от волнения дыханием — так замирает сапер, обнаруживший, что уже поставил ногу на мину, но еще, к счастью, не услышал щелчка взрывателя.

— Стоп! — замахал рукой, пытаясь прогнать только что наговоренную чушь. — Стоп… Ты права, фигню молочу… Паясничаю на нервной почве. Извини. Сейчас…

Посмотрел в высокое небо. Господи, ну почему это каждый раз так мучительно тяжело?!

Пару раз глубоко вздохнул, собирая всю смелость, и решительно взглянул прямо. Голова закружилась, и я начал проваливаться в эти наполненные тревожным ожиданием, разноцветно-зеленые с оранжевыми крапинками глаза.

— Солнышко… — выдохнул с радостным страхом, — понимаешь, я без тебя жить не могу… Я тебя люблю. Молчи! — испуганно воскликнул я — вдруг показалось, что она хочет качнуть головой. — Молчи… пока.

Я замер на миг, вслушиваясь, готовый ко всему, вплоть до тревожного скрежета разверзающихся прорех мироздания и визга выскакивающих оттуда лангольеров. Нет, тихо… Наклонился поближе и, осмелев, с жаром продолжил:

— Да, люблю. Я знаю, что мы лишь школьники, почти что дети… — Я чуть печально улыбнулся. — Пока дети. Ты можешь не отвечать, я лишь хотел сказать тебе о том, что ты теперь для меня значишь.

Сказал! С облегчением выдыхаю и вижу, как ползут у Томы вверх уголки губ, а на щеках начинают проявляться милые ямочки. Меня неудержимо тянет вперед, и я наклоняюсь к ее губам. Тома опять стреляет глазами мне за плечо, на корму, и заливается густым румянцем.

— Потом… — шепчет чуть слышно.

Я приостанавливаюсь, незаметно втягиваю ставший родным запах, затем улыбаюсь глазами и согласно прикрываю веки. Потерплю. И вновь поднимаю позабытый бокал:

— Пусть этот тост будет за нас, за то, чтобы наше прекрасное далеко — было.

Тома, улыбаясь, согласно кивает. Наши бокалы извлекают легким касанием высокий летящий тон, и я вдруг постигаю второй смысл только что прозвучавшего и вновь замираю, застыв перед выбором. Прекрасное далеко… Не предаю ли я его прямо сейчас? Бездумно смотрю на скользящий мимо гранит, чувствуя, как между бровями залегает складка.

Вплываем в последнюю перед Невой тьму, и где-то посередине до меня доносится просящее:

— Я отвечу… потом, подождешь немного, Дюш? — На мою руку легла ее ладонь.

Катер вынырнул на невский простор и сделал широкий, на полреки, разворот вдоль Петропавловки. Я еще раз полюбовался игрой света на хрустальных гранях и подставил лицо свежему ветру. Сегодня прекрасный день для меня, будет ли он так же прекрасен для мира?

Со стороны залива, громыхая и вспыхивая, косым потоком надвигается, растворяя городскую перспективу, завеса серовато-стального цвета. Вот за этой пеленой исчез белый торец гостиницы «Советская», затем накрыло Египетский мост, начал затушевываться пешеходный мост у Крюкова канала. Отпечаталась в сетчатке траектория очередной молнии, вонзившейся где-то в районе Троицкого рынка. Спустя пару секунд раскатисто громыхнуло. Теплый воздух невнятно заволновался и овеял ботинки пыльными струйками.