Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Майонез? Кетчуп?!

Аркадий задохнулся от смеха и откинулся на спинку кожаного кресла так, что оно жалобно скрипнуло. Пётр Васильевич смеялся тише, в кулак, но плечи его ходили ходуном, а поверх опущенной немецкой газеты на меня глядели весёлые, мокрые от смеха глаза.

— Игорёк, — Аркадий утёр щёку, — мы тут финансовую империю строим, валюту через три банка гоняем, а ты нам предлагаешь горчицу по баночкам разливать? Ты серьёзно сейчас?

За панорамным окном шёл дождь. Немецкий октябрь под Франкфуртом — это не осень, а серая липкая морось, которая висит в воздухе сутками и переходит в дождь так незаметно, что не поймёшь, где кончилось одно и началось другое. Во дворе, завернувшись в блестящий от воды дождевик, стоял Сергей и с тоской смотрел на «мерседес». Вчера он полдня вылизывал этот кузов импортным воском, полировал до зеркала — а теперь капли скатывались с идеально гладкого бока, будто с намасленной сковородки, и весь его вчерашний труд шёл насмарку прямо у него на виду. Он тяжело вздыхал. Я его понимал. У каждого из нас тут был свой дождь.

Я дождался, пока их веселье выдохнется само, и посмотрел на обоих без тени улыбки. Молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы смех в комнате стал неуместным.

— Абсолютно серьёзно, — сказал я наконец. — А смеётесь вы потому, что оба до сих пор мыслите как советские полковники. Для вас если не масштаб — то и не дело. Госприёмка, эшелоны, фонды. А вы на секунду забудьте про погоны и подумайте головой.

Аркадий перестал улыбаться. Не потому, что обиделся, — он не из обидчивых. Просто он был волк и на слово «подумай» вставал в стойку, как гончая на дичь.

— Ну, допустим, — процедил он. — Думаю.

— Когда начнётся гиперинфляция, — я постучал пальцем по столу, — а она начнётся, рубль превратится в фантик, и государственная торговля ляжет — что станет самым дорогим товаром в стране? Не золото. Не нефть. Живая наличка. Кэш, который каждый божий день сам приходит к тебе в руки.

Пётр Васильевич медленно опустил газету на колени. Он уже не улыбался.

— Заводы в девяностые скупят за копейки, — продолжал я, — только не те, у кого на счету миллионы. Эти миллионы к тому времени попробуй обналичь. Скупят те, у кого каждое утро на руках мешок живых денег. А живые деньги идут откуда? С самой простой еды. Икру и машины люди перестанут покупать в первый же месяц. А вот пустую гречку, макароны и синюю курицу они будут жрать и дальше — только польют её майонезом и кетчупом, чтобы хоть чем-то отдавало вкусом. Копеечный соус, товарищи полковники, — это бешеная маржа и мгновенный оборот. Это печатный станок. Тихий, законный, стоит себе в углу пищевого комбината и день за днём печатает вам наличку. Вот на эти майонезные деньги мы потом полгорода и выкупим.

В комнате стало тихо. Только дождь шуршал по стеклу да во дворе поскрипывал сапогами Сергей, переминаясь с ноги на ногу.

Пётр Васильевич задумчиво потёр подбородок и впервые за утро посмотрел на баночку горчицы, что стояла на столе рядом с остатками нашего завтрака, — посмотрел совсем другими глазами. Будто увидел её впервые.

Странное дело человеческая психика

Дома, безоговорочно правил Пётр Васильевич. Полковник брал не криком, а хваткой и опытом — то, как он тихо, без единого лишнего движения, за пару месяцев посадил своих людей на уральский завод, я оценил стоя, мысленно аплодируя. Но стоило нам пересечь границу, как всё перевернулось. Здесь, в мире банков, контрактов и адвокатов, руль без слов перешёл к Аркадию. И даже Сергей — тень и правая рука полковника — на немецкой земле козырял и бросался исполнять уже не его приказы, а Аркашины. Так и должно быть. У каждого зверя своя территория.

Людей на Урал запустить, кстати, далось нам тяжело. Те двое, что в итоге уехали, были уже третьим заходом кандидатов. Первую пару привёл Аркадий — и, помню, долго потом ходил обиженный, — но её забраковал сам полковник: слишком у ребят горели глаза на чужие деньги. Вторых, крепких и хватких мужиков, зарубил уже я, чем довёл Аркашу почти до белого каления.

— Первые — ладно, прилипалы, тут и спорить не о чем, — ворчал он тогда. — Но эти-то чем плохи? Мужики золотые, стреляные!

— Тем, что им по пятьдесят пять, — ответил я. — Ещё пять лет — и пенсия. Голова у них уже застыла. В дефиците и бардаке они кусок урвут, тут не поспоришь. А как страна встанет на рыночные рельсы — они рухнут вместе со старым миром, потому что перестроиться уже не смогут. Нам нужны молодые и голодные. С языком и с гибкой башкой.

На том и сошлись. Снабженцем взяли-таки одного из «стариков» — тёртого, зубастого, такой сырьё из-под земли выроет. А на сбыт нашли парня из третьего захода: экономический, школа КГБ и — что важнее всего — практика на рижском «Дзинтарсе». Там, на этой парфюмерной фабрике, ещё при советской власти умудрялись делать европейский дизайн и настоящий маркетинг, за их кремами выстраивались очереди на квартал. Вот такой человек мне и был нужен.

— И всё-таки, Игорь. — Аркадий подался вперёд, поставил локти на стол. — Раз всё так гладко идёт, чего мы сидим? Давай, пока трамвай не ушёл, начинать работать по-крупному.

Пётр Васильевич снова опустил газету — свежую, на немецком, он читал её так, будто всю жизнь на нём говорил, — и внимательно посмотрел на меня. Ждал.

Голос в этой компании у меня был полновесный. Откуда я такой взялся, давно уже не было для них тайной. Последние сомнения растаяли в мае, когда я за два дня до события в подробностях описал им, как немецкий мальчишка на лёгком самолётике сядет прямо на брусчатку у Кремля. Помню, как у Аркадия тогда задёргалась рука — потянулся к телефону, звонить «кому следует». Я эту руку фигурально придавил.

— Первое, — чеканил я тогда, глядя ему в глаза. — Я не поверю ни на грош, что девятнадцатилетний пацан сам,