Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

Январские календы, в год консульства Монаксия и Плинты (1 января 419 года н. э.)

Легкий шум на улице поднял семью пекаря Тита. Рассвет. Вставать пора. Марк потянулся, впервые за все время пожалев, что не женат. Отец с матерью спит под одним одеялом, а сестры Фауста и Лета прижались друг к другу тощими телами, сплетясь в посапывающий клубок. А ему даже прижаться не к кому.

Холодно! До того холодно, что пальцы на ногах свело ледяной судорогой.

Жаровня потухла, и то тепло, что пробивалось в комнату из пекарни, давно ушло. Из окон, закрытых ставнями и тряпками, тянуло уличной сыростью. Ветер с моря принес ее в Рим. Марк выдохнул и полюбовался, как изо рта идет пар. Класс! То, что нужно пекарю для пробуждения. Быстрее побежит растапливать печь.

— Что там, Сергий с Квинтом, совсем мышей не ловят? — Марк, лежавший калачиком, развернулся с натужным хрустом. — Они же в пекарне спят. Давно бы печь зажгли. Мало того что гарью дышим, там еще и тепло на улицу выходит. Непорядок. Надо трубу провести.

— Святая Агнесса! — привычно забормотала мама. — Сохрани деток моих. Трое их у меня осталось…

— Святой Петр, — закряхтел отец. — Дай здоровья пояснице. Иначе что я за мастер!

— Я в пекарню! — вскочил Марк.

— А молитва? — возмущенно посмотрела на него мама.

— У печи помолюсь, — простучал зубами Марк, размахивая руками, словно мельница. — Бог меня и там услышит.

Он стремглав сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Да, холодно. Вода в лужах не замерзает, но пар валит изо рта вовсю. И у людей, и у мулов, везущих по Субуранскому спуску первые телеги. Они пусты, но скоро вернутся с дровами, углем и зерном. Раздалось кудахтанье. Это везут клетки с курами в термополию. После декабрьских праздников кабатчик едва успевал пополнять запасы. Одни чествовали Рождество Христово, вторые по старой памяти вспоминали Непобедимое Солнце. Многие — и то и другое. Рим — наполовину языческий город. Миллионы людей по всей Италии старых богов почитают, даже сенаторы.

— Зря на парней наговаривал, — буркнул Марк, залетев в блаженное тепло пекарни.

Сергий и Квинт, второй подмастерье, уже растопили печь и сели рядом, протягивая озябшие руки. Намерзлись за ночь. Наемным рабочим жаровня не полагается. Грелись парни жаром остывающего кирпича, собственным дыханием и воспоминаниями о вчерашних бобах. Бобы тоже в отопление пекарни свою лепту вносили. Дух там стоял невообразимо гадостный.

— Тесто как? — спросил Марк.

— Поднялось, но не сильно. Холодно же, — ответил Сергий, смахнув со лба непослушные локоны. — Пока печь растопим, в самый раз будет.

— Урок большой на сегодня? — спросил Марк, который вчера пришел поздно.

— Большой, — обреченно кивнули парни. — Полторы сотни пшеничных хлебов велено напечь. Солдат кормить будут.

— Яс-с-сно, — выдохнул Марк.

То, что отец стал уважаемым силигинарием, пекарем белого хлеба, положение его улучшило лишь немного. Чуть лучше снабжают зерном, чуть помягче нормы выхода муки, чуть получше расценки на готовые буханки. И на этом хорошие новости закончились. За белый хлеб писцы три шкуры драли, кружа вокруг пекарни, как коршуны. Не приведи бог, качество не устроит или вес занизишь, разорят штрафами.

— Поможешь с утра? — спросил Тит, видя задумчивость сына. — Или сразу в церковь побежишь?

— В полдень пойду туда, отец, — ответил Марк. — Дела плохие. Как бы уличная война не началась, как в том году с пелагианами.

— Избавь бог! — перекрестился Тит. — Это что же, у нас снова два епископа?

— Получается так, — ответил Марк. — Дьяконы рукоположили в папы (1) Евлалия, а пресвитеры возмутились и назло им Бонифация выбрали.

— Это который Бонифаций? — наморщил лоб Тит.

— Настоятель из базилики святого Марцелла, — пояснил Марк. — Той, что на Широкой улице, в четвертом районе. Весьма достойный пастырь, говорят. Изо всех сил от этой чести отбивался.

— А-а-а, — кивнул Тит. — Я туда и не хожу. Незачем. Но коли два епископа в Городе, непременно крови быть. Когда папы Дамас с Урсином за Латеранский дворец воевали, трупы телегами на кладбище везли. Мне дед рассказывал.

— Нам тут крови не надо, — Марк поднял на отца тяжелый взгляд. — Не допустим на нашей улице боев. Не хватало еще за веру соседей резать. У нас, вообще-то, заповедь есть «не убий».

— Может, хоть тебя люди послушают, — вздохнул Тит. — Не приведи боги… Тьфу ты! Не приведи бог!

* * *

Жизнь в церкви Пуденция била ключом с раннего утра и до заката. Служба — лишь малая часть этой жизни. В основном она проходила на задворках, где в остатках перестроенного сенаторского дома лежали подношения, жили паломники и беженцы. Дьякон Евгений сбивался с ног, принимая измученных людей в пропыленной одежде. Невысокий шустрый старичок помощи крепкого парня обрадовался без памяти. Забот у него и без того по горло, а люди все идут и идут…

Задворки немалой базилики, законченной пару лет назад, напоминали обычный субуранский двор. Множество клетушек, флигелей и сараев, натыканных в абсолютном беспорядке. Десятки людей суетились здесь. Кто в поисках ночлега, кто в поисках хлеба. Марк оторопел сначала, увидев паломников из Неаполя. Бедняки, кормившиеся в дороге именем Христовым, пришли поклониться мощам святых.

— И как смелости хватило, — изумился Марк, разглядывая обычных рыбаков и матросов, решивших подлечить душу, пока в море бушуют зимние шторма.

— У нас прямо в Субуре охотники на рабов лютуют, — бурчал он, поражаясь бесстрашию людей. — А эти пол-Италии прошли. И ни человек их не обидел, ни зверь.

Правда оказалась проста. Выяснилось, что паломников этих обидеть сложно. Сами кого хочешь обидят. Шли они группами человек по двадцать. У каждого на поясе нож, а в руках крепкий дорожный посох. Такую вот группу и разместил на постой дьякон Евгений. Их ведь еще и кормить надо. Паломники же.

Встречались здесь и совсем другие люди. Вот к дьякону подошел крепкий мужчина, за спиной которого жалась целая семья — жена и четверо детей. Когда-то они были зажиточны, такое Марк видел сразу. Женщина красива, голову держит гордо. И одежда ее, хоть и поношена, украшена вышивкой. Она исхудала. Ее глаза и глаза детей смотрят жадно. Они явно не ели пару дней.

— Откуда вы? — спросил Евгений.

— Провинция Реция вторая, господин, — ответил беженец. — Августа Винделикорум (2).

— Почему уехали? — устало поинтересовался священник. — Разве варвары взяли город?

— Нет, господин, — покачал головой мужчина. — Но жизнь там едва теплится. Алеманы наводнили окрестности. Виллы разграблены, караванам через Альпы не пройти.