Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Автомобиль шёл со скоростью не больше разрешённых девяноста километров в час. Езда ночью — сплошное удовольствие. Свернув с кольцевой на второстепенную дорогу, я начал выворачивать руль, как вдруг краем глаза заметил несущуюся с огромной скоростью легковушку. Её фары ослепили меня. Единственная мысль, успевшая мелькнуть в голове: «Не успею…»

Последовал удар, и я провалился в темноту.

— Кто я? Александр Владимирович Сотников. Тридцать три года. Числюсь журналистом-международником, специализация — восточные страны. Закончил военный университет, факультет востоковедения. Кстати, мой отец, Владимир Николаевич Сотников, окончил это же учебное заведение, которое раньше называлось Военным институтом, восточный факультет. Моя мать — сирийка Азза Багдади. В молодости — бунтарка и атеистка, ярая прозападница. Её отец, мой дед, высокопоставленный военный, от греха подальше отправил её учиться сначала в Германию, потом в Англию. К несчастью моего отца (или к счастью?), они познакомились на одном из международных симпозиумов и провели неделю в Париже, что, естественно, закончилось большой и крепкой любовью. Через год, после долгих согласований, отцу разрешили сочетаться законным браком с девицей Аззой Багдади, которая должна была вот-вот родить. Это и произошло через десять дней после свадьбы. Родилась моя старшая сестра Элия. Через пять лет родился я. Отец с матерью часто бывали в командировках, и нашим воспитанием занимались дед и бабушка по отцовской линии: Николай Владимирович Сотников, полковник КГБ, потом ФСБ, и Мария Анатольевна Сотникова, в девичестве Стрельникова, учительница литературы и русского языка. Дед особо не давил на меня, а исподволь формировал мой характер. Учился я в обычной школе. В пятнадцать лет дед повёз меня на смотрины к тренеру по современному пятиборью. Верховая езда, фехтование, плавание, бег и стрельба из пистолета. Тренер внимательно осмотрел меня и, кивнув, согласился взять. Я серьёзно увлёкся пятиборьем и за три года тренировок выполнил норматив кандидата в мастера спорта, а также занял пятое место на чемпионате России. После окончания школы поступил в Военный университет, и стало не до занятий спортом. Учёба мне давалась относительно легко. Основательное знание арабского и английского позволяло сосредоточиться на других предметах, которых было больше десятка. Не буду перечислять их. Скажу только, что из тридцати человек в группе после первого курса осталось двадцать один. После окончания университета начал свою журналистскую деятельность в одной из стран аравийского полуострова, потом война в Сирии, в которой пришлось принять активное участие. Спасение родных мамы. Дед погиб, бабушку и сестру мамы удалось вывезти в Россию. Работа в Йемене, ОАЭ и Бахрейне. Награждён двумя орденами мужества, получил звание капитана. Я служил на благо своей страны и вот такая нелепость.

Очнулся я от того, что во рту распухший язык стал словно деревяшка. Невыносимое чувство, будто тело находится под лучами, как в солярии, и при этом — полная неподвижность. Сил открыть глаза или пошевелиться не было совершенно. В голове брызнула мысль: я горю в своём авто после столкновения. Но, к моему облегчению, я не чувствовал ни запаха гари, ни каких-то технических запахов. После этих умозаключений до меня дошло: я мыслю, о чём-то размышляю. Значит, я живой⁈

Караван медленно двигался по выжженной степи. Августовское солнце было не таким жарким, как июльское, но палило также нещадно, заставляя всё живое прятаться в норах и щелях. Боярин Иван Пронин возвращался из Казани с караваном из двадцати телег в сопровождении полусотни конных поместных дворян и боевых холопов. Также в караване шли пятьдесят три человека, выкупленных из рабства. Из них тридцать шесть — мужского пола, остальные — женщины и дети.

Южные рубежи Московского царства превратились в безлюдную пустошь из-за непрекращающихся набегов крымских и казанских татар. Эти нашествия стали настоящим бичом государства, однако сил для решительного отпора захватчикам у Москвы не было. Ситуация усугубилась со смертью Василия III и восшествием на престол трёхлетнего Ивана IV при регентском совете и опеке. Вокруг малолетнего государя развернулась беспощадная борьба за влияние и власть. Этой борьбой двигали отнюдь не государственные интересы, а жажда личного обогащения и укрепления собственной власти. В ход шло всё: от интриг и подкупа до прямых расправ. Борьба велась без правил и договорённостей — любой ценой, любыми средствами. Боярин Иван Пронин старался жить сам по себе, не примыкая напрямую ни к одной из борющихся партий. Но с его средствами и влиянием вести самостоятельную политику было невозможно. Он больше склонялся к партии митрополита Даниила и дьяка Мишурина — активных деятелей при Василии III и Елене Глинской, сторонников централизованной власти. Однако год назад Елена Глинская умерла, и митрополита с дьяком немедленно сослали в отдалённые монастыри, а любимца Глинской, Оболенского, братья Шуйские просто отстранили. Вот и ломал голову Иван Пронин, как жить ему дальше.

Совсем недавно он выполнил одно из последних поручений митрополита: тайно съездил в Казань и передал послание визирю Сафа-Гирея, Кабиру-Али. Что в нём было написано, Иван не знал и знать не хотел — не его это было дело. Поручение исполнил — и теперь возвращался домой, в Москву, с тревогой ожидая, что там творилось за время его отсутствия.

По пути Иван выкупал русских пленников из рабства — на деньги, что выделил ему митрополит. Караван тянулся медленно, шаг за шагом, но Пронин не торопил его: спешить теперь было некуда и незачем.

— Слышь, боярин, вона гляди — стервятники кружат и на землю садятся. Никак добычу учуяли, — отвлёк от мыслей Ивана казак Матвей.

Пронин нанял в охрану трёх вольных казаков. Один из них, Матвей Сова, подъехал к телеге, в которой ехал боярин.

— Ну и что с того? — ответил страдающий от жары Пронин.

— Поеду, гляну, что там и как, — неопределённо ответил Матвей.

— Езжай, ежели не лень, — равнодушно ответил Пронин.

Матвей развернул своего степного конька и запылил в указанную сторону вместе с Охримом, его товарищем. Вскоре они приблизились к месту, где кучковались стервятники.

— Глянь, Матвей, человек кажись, — сказал Охрим, вглядываясь в еле заметную тёмную точку.

— Неужто видишь? — удивился Матвей.

— Точно говорю, человек. Только уж больно мал, — ответил Охрим, напряжённо всматриваясь.

Через десять минут и Матвей увидел лежащего на земле человека — вернее, подростка. Слегка дав пятками по бокам лошадей, они подъехали к лежащему подростку в грязной, пропотевшей одежде и коротких