Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

Георгий Плеханов закрепил в русской марксистской литературе комплиментарное отношение к Николаю Чернышевскому, к которому питал «благоговейное уважение… как к человеку, так и к литературному деятелю». Вместе с тем, Георгий Валентинович, ставший первым марксистским критиком творчества Чернышевского, отмечал: «мне говорили, что Маркс ставил Чернышевского гораздо выше, нежели ставлю его я»[20].

Но вернемся к Владимиру Ильичу, пишущему свой труд «Государство и революция». На Ленина творчество Николая Чернышевского оказало мощное влияние. По заверению его супруги, Надежды Крупской, «Чернышевского Владимир Ильич особенно любил»[21]. «Что делать?» Ленин читал еще подростком. Сохранились воспоминания о том, как Володя Ульянов давал томик товарищам по гимназии и перечитывал роман в 1887 году, после казни брата Александра, также высоко ценившего это произведение. В ту пору Владимир Ульянов, опираясь на роман, раздумывал о путях революционного развития России, определяя свой собственный путь. Оценивая влияние «Что делать?» на свое мировоззрение, Ленин делился в беседах с товарищами: «Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь», «он [роман] меня всего глубоко перепахал»[22]. Одна из его соратниц, Мария Эссен, вспоминала: «Чернышевского Ленин считал не только выдающимся революционером, великим ученым, передовым мыслителем, но и крупным художником, создавшим непревзойденные образы настоящих революционеров, мужественных, бесстрашных борцов типа Рахметова. „Вот это настоящая литература, которая учит, вдохновляет. Я роман 'Что делать?' перечитал за одно лето раз пять, находя каждый раз в этом произведении все новые волнующие мысли, – говорил Ленин“»[23].

Попытка изучить русское революционное движение с гендерной позиции принадлежит американской исследовательнице Барбаре А. Энгл, проанализировавшей практику личной жизни революционерок-народниц, испытавших на себе непосредственное влияние идей Чернышевского. По мнению Энгл, стремясь всецело посвятить себя революционной борьбе, эти женщины наложили табу на свою женскую жизнь: отказывались от замужества и материнства, а когда дети все-таки рождались, то отказывались и от них[24]. В культуру русского революционного движения прочно вошел корпоративный культ женщин-нигилисток, растворивших себя в деле освобождения народа: Софьи Перовской, Веры Засулич, Екатерины Брешко-Брешковской, Веры Фигнер, Иды Аксельрод и других. После прихода к власти большевиков отдельные фигуры деятельниц российского революционного движения по-прежнему почитались, причем даже на государственном уровне. Например, в Петрограде в 1918 году Малая Конюшенная улица была переименована в честь Софьи Петровской, а перед Московским (Николаевским) вокзалом 29 декабря 1918 года в рамках реализации ленинского плана монументальной пропаганды был установлен бюст знаменитой революционерки работы Орландо Итало Гризелли. Правда, на торжественном открытии работа скульптора-кубофутуриста поразила и даже оскорбила приглашенных. Как вспоминал присутствовавший при этом Анатолий Васильевич Луначарский, «некоторые прямо шарахнулись в сторону, а З. Лилина на самых высоких тонах потребовала, чтобы памятник был немедленно снят»[25]. Петросовет прислушался к мнению бывшей супруги своего председателя Григория Зиновьева: гипсовый бюст Софьи Перовской демонтировали уже в апреле 1919 года.[26] Но несмотря на этот отдельный казус, конечно, советская коммеморативная и символическая политика продолжала почитать революционерок «домарксистского периода» истории революционного движения, и «этос аскезы революционерок повлиял и на развитие моделей семьи, быта, модели женственности, идеальных образов женщин»[27].

Для марксисток эпохи Второго интернационала, в свою очередь, оказалось весьма характерно стремление к рефлексии гендерного аспекта истории революционного движения. Так, например, супруга отца-основателя австрийской социал-демократии Виктора Адлера Эмма в 1906 году издала книгу «Знаменитые женщины Великой французской революции», переведенную на русский язык уже в 1907 году и увидевшую свет в двух изданиях: в Одессе и Москве[28]. Уже упомянутая первая супруга Григория Зиновьева Злата Лилина написала книгу «Безымянные героини», посвященную участию женщин во французском революционном движении[29].

Другим каналом, через который взгляды Шарля Фурье повлияли на воззрения социалистов в России на женский вопрос, была, конечно, марксистская традиция, выраженная прежде всего в трудах Фридриха Энгельса и Августа Бебеля. Впервые с классическим трудом Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» русский читатель познакомился еще при жизни классика, в 1894 году, когда в Петербурге вышло первое его издание (кстати, ставшее первым и в русской библиографии Энгельса). В особом примечании к тексту своего знаменитого труда Энгельс даже заметил, что он «сначала собирался привести рядом с моргановской и моей собственной критикой цивилизации блестящую критику цивилизации, которая встречается в различных местах произведений Шарля Фурье», но не нашел на это достаточно времени[30]. По подсчетам советского философа-марксоведа Георгия Багатурии, в 1894–1910 годах книга выдержала в России десять изданий, что позволяет судить не только о высоком уровне ее востребованности[31]. Поскольку российской читающей публике к концу XIX века эти представления были хорошо знакомы по трудам Чернышевского, то теоретические построения Энгельса, в основе которых лежали новейшие этнологические изыскания, нашли для своего распространения весьма благодатную почву. Таким образом, классическая работа Энгельса основательно вписала фурьеристские представления о судьбе семьи и женщины в старом и новом общественном строе в стройную схему материалистического понимания истории.

Вместе с тем, пока российские революционеры промышляли «кружковщиной», в Германской империи стремительно росла и набирала свое влияние Социал-демократическая партия (СДПГ). Первым человеком, прямо поставившим перед ней вопрос о положении женщины в прошлом, настоящем и будущем был Фердинанд Август Бебель, бывший сооснователем СДПГ, наряду с Вильгельмом Либкнехтом (отцом революционера Карла Либкнехта). Венди Голдман воздает должное его книге «Женщина и социализм», но, рассуждая о ней преимущественно в германском контексте, не оговаривает обстоятельств ее появления. Позволим себе уточнить эти аспекты.

Прежде всего стоит отметить, что Бебелю принадлежит заслуга политической постановки женского вопроса именно в партийно-практическом смысле: благодаря автору труда «Женщина и социализм» социалистический взгляд на решение женского вопроса сошел со страниц философских трактатов и нашел свое место в партийной программе. Произошло это при следующих обстоятельствах. В 1871 году Бебель, будучи депутатом Рейхстага Северогерманского союза, выступал в поддержку Парижской коммуны и против войны с Францией, за что стараниями Отто фон Бисмарка оказался за решеткой в крепости Остерштайн (Цвиккау). Дни в заключении Бебель посвящал интенсивному самообразованию, тщательно изучая доктрины социалистов-утопистов Сен-Симона и Фурье. Именно воззрения последнего привели Бебеля к мысли написать свою первую партийную работу о положении женщины и начать сбор материалов для будущей книги на эту тему[32]. Однажды Эдуард Бернштейн, крепко увлекшийся философией популярного и небесталанного философа Евгения Дюринга, передал в тюрьму Бебелю одну из его книг. Бебель, прочитав ее, опубликовал в партийной газете Volksstaat статью под заголовком «Новый коммунист», в которой крайне лестно отозвался и о самом Дюринге, и о его учении. В этой