Владимир Лившиц - Защита Лившица: Адвокатские истории
Вечером я нашел Валеру.
* * *Сосик пришел в общежитие около десяти тридцати утра. Валера в это время встречал в аэропорту родственника из Сухуми и должен был приехать с минуты на минуту. Сосик стал ждать в Балериной комнате, дверь которой, кажется, никогда не закрывалась. Поскольку Валера в общежитии был очень популярной личностью, в комнату поминутно кто-то заглядывал. Жильцов общежития Сосик знал по заводу. В связи с вынужденным отпуском проблемы у всех были одинаковые, и каждый из заходивших перебрасывался с Сосиком парой слов.
Как раз в это время Валера привез родственника – худого грузина с огромным, уныло висящим носом. Сели немного покушать.
Ну, о том, как грузины садятся немного покушать, я знаю не понаслышке. Помидоры-мамидоры, зелень-мелень, шашлык-машлык. В общем, первый тост прозвучал в начале двенадцатого. Сосик точно сидел за столом и через десять минут стал автором второго тоста – за родителей. После этого он вышел и отсутствовал около получаса.
Значит, в одиннадцать десять – одиннадцать двадцать Сосик был еще в общежитии. До начала разбойного нападения оставалось десять минут.
Вернулся Сосик между пятым и шестым тостом, то есть примерно в двенадцать часов. Дочка в это время уже развязала веревки на руках и звонила отцу.
* * *Следователя Мисочкину очень раздражали мои почти ежедневные визиты с ходатайствами о допросах жильцов общежития, носатого родственника из Сухуми, об истребовании справок из аэропорта и т. д. За два месяца предварительного следствия она допросила всего двух понятых, участвовавших при опознании, и получила справку о стоимости магнитофона. Мисочкину можно было понять – двадцать дел в производстве, маленький ребенок дома и мама болеет. Про личную жизнь даже вспоминать не стоит.
Я сочувствовал несчастной женщине, но Сосик мне был дороже. Мисочкина недоумевала – что ж такого загадочного увидел адвокат в этом обычном и совершенно ясном деле. Да у нее полный сейф таких дел, и все похожи друг на друга. Из-за одного этого черножопого она не собирается разрываться на части и измерять время, необходимое для того, чтобы преодолеть пять километров от общежития до дома Демидовых.
Мнение Мисочкиной совпало с мнением прокурора, и дело благополучно ушло в суд.
* * *Толик Лисицын слыл спокойным судьей, то есть не относился к числу судей-борцов, видящих себя на переднем крае борьбы с преступностью.
Он просто слушал дела, не пытаясь помогать той или другой стороне. Собственно говоря, так судья и должен себя вести – просто слушать, оценивать представленные сторонами доказательства, а потом принимать решение. Но он это делал не потому, что придерживался демократических принципов уголовного судопроизводства, а потому, что ему все было по фигу. Кроме того, он часто выходил в процесс после вчерашнего, и на борьбу у него просто не хватало сил. Тот, кто знает, как оно бывает после вчерашнего, поймет Толика.
Сегодня судье особенно трудно было слушать о том, как, когда и в какой последовательности произносились грузинские тосты, поэтому он принял позу роденовского мыслителя и на время отключился.
Перед судейским столом уже стоял следующий свидетель. Не меняя позы и не открывая глаз, Толик попросил свидетеля сообщить суду свою фамилию. Ответа он, однако, не услышал. Установилась пауза. Открыв глаза, Толик увидел стоящего перед судейским столом худого человека с огромным носом. Человек молча протягивал ему свой паспорт.
– Вы что – немой? – спросил его Толик. – Как ваша фамилия?
– Вы так не поймете, – ответил носатый человек, продолжая держать паспорт на вытянутой руке.
– Мы постараемся, – Толик жестом показал, чтобы носатый встал на место и отвечал.
– Агдгомелашвили, – произнес носатый, видимо, уже привыкший к реакции, которая за этим как всегда следовала.
– Не понял, – судья поднял голову, – говорите внятней, чтобы секретарь сумела правильно записать.
– Я же предупреждал, – носатый, поджав губы, передал паспорт секретарю, которая в несколько приемов переписала фамилию свидетеля в протокол.
Но все оказалось не так уж просто с этим свидетелем. На вопрос о месте работы и должности он ответил, что работает на станции переливания крови эксфузионистом-трансфузиологом.
«Что-то день сегодня не задался, – подумал Толик. – Как эксфузионист-трансфузиолог, так обязательно еще и Агдгомелашвили!» Он понял, что без бутылки холодного пива дело дальше слушать нельзя. Перерыв на обед.
* * *О гособвинителе Марии Ивановне говорила ее обувь. Такую обувь работникам прокуратуры выдавали раз в год вместе с отрезом ткани на форму. Никому бы и в голову не пришло носить эту обувь, но Мария Ивановна носила. Она вообще всегда ходила в прокурорской форме и была честным, прямолинейным человеком. Если что-то делалось неправильно, она об этом открыто говорила. Такое тоже никому бы в голову не пришло, но Мария Ивановна говорила. Хоть прокурору, хоть его вышестоящему начальнику. И поскольку кроме честности Мария Ивановна обладала острым умом и знанием юриспруденции, ее не трогали, то есть не увольняли и не повышали в должности.
Мария Ивановна скрупулезно допрашивала каждого нашего свидетеля, не упуская ни одной детали. Но когда человек говорит правду, а его собеседник не страдает глухотой, это не опасно. Свидетелям не нужно было ничего придумывать, поэтому они легко отвечали на вопросы. Другое дело, что воспринимать их ответы не всегда было легко.
– Слушяй, женщина, я тебе русский язиком говорю, – отвечал на вопросы прокурора земляк подсудимого, – Сосик там бил, шашлик кушял, вино пил. Что тебе еще надо?
– Я вам не женщина, а государственный обвинитель, – невозмутимо, как асфальтоукладчик, шла по намеченному пути Мария Ивановна. – В чем был одет подсудимый?
– Вай-ме, при чем тут одежда, – земляк недоумевал, как такая высокопоставленная женщина не понимает простейших вещей. – Молоко есть? Вот такого цвета рубашка был. Только синий.
* * *Из показаний свидетелей со стороны защиты выстраивалось алиби Сосика. Вот в десять часов он выходит из дома, гладко побритый и в чистой рубашке. Приходит в общежитие к десяти тридцати, здоровается с вахтером и берет ключи от комнаты Валеры. Разговаривает со знакомыми. Пьет за родителей. Затем, со слов вахтера, Сосик спустился к нему в каморку, куда-то позвонил и ушел. Минут через двадцать вернулся и снова поднялся к Валере.
Прокурор, скорее всего, будет обращать внимание суда на то, что все свидетели – знакомые и друзья Сосика, которые пытаются ему помочь уйти от ответственности. Недоверие к двенадцати свидетелям – это, конечно, серьезный аргумент. Но есть кое-что посущественнее – протокол опознания и те двадцать минут, когда Сосик отсутствовал в общежитии.
Эти двадцать минут Сосик потратил на то, чтобы сходить в радиомастерскую и забрать деньги за проданный магнитофон. Именно проданный магнитофон возбудил у Кулика подозрение о причастности Сосика к разбою. Уже потом, когда Сосик сидел, мы нашли мастера, выяснили, что магнитофон был продан за несколько дней до злополучного понедельника и был не таким, как у Демидова.
А вот опознание – это загадка, неправильное разрешение которой стоит от семи до двенадцати лет лишения свободы.
Только Дочка могла дать правильный ответ, но она не являлась по вызовам в суд. Родители говорили, что болеет. Несколько раз ставился вопрос об оглашении в суде ее показаний, данных на предварительном следствии, но я категорически против этого возражал. Дочка нужна в суде живьем. Тем более что в протоколе ее допроса один лист – как раз тот, где описывались приметы Сосика, – был заполнен другими чернилами.
Наконец Дочка в сопровождении родителей приехала в суд.
Девочку нельзя было назвать худенькой. Но при законченности внешних форм – совсем еще детское лицо.
Отвечая на вопросы обвинителя, она повторила то, что говорила следователю: как двое вошли в квартиру, сбили ее с ног, связали, угрожали пистолетом. И наконец основной вопрос – узнает ли она подсудимого?
Мария Ивановна дважды повторила вопрос, но девочка смотрела в пол и молчала. Присутствующие тоже молчали. Подсудимый вцепился побелевшими пальцами в прутья клетки и не отрываясь смотрел на потерпевшую.
– Мне плохо, – вдруг сказала она. – Можно я выйду?
Мама подбежала к Дочке и, не дожидаясь разрешения судьи, повела ее к выходу. Снова перерыв.
У меня были заготовлены коварные вопросы для Дочки – о том, как проводилось опознание, почему цвет чернил на втором листе протокола ее допроса отличается от первого листа и т. д. Но, кажется, это может не понадобиться.
Я увидел, как в пятидесяти метрах от входа в суд Дочка о чем-то спорит с мамой и порывается уйти, а мама пытается ее удержать. Все это неспроста, конечно.
В любом случае очевидно – ребенку труднее врать, чем Кулику. Ответ на загадку опознания нужно искать здесь. Оттолкнув мать, Дочка свернула за угол. Рассмотрение дела перенесли на завтра.