Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер
Кухня Центра, обустроенная на мезонине палаццо, напоминает мне те, что я видел в Америке. Фронты непомерно больших холодильников из нержавеющей стали, газовая плита с пятью конфорками и вместительные шкафы окружают кухонный остров, всегда залитый искусственным светом. Окна выходят не на канал, а на соседний палаццо, отделенный от Центра узким переулком, почти не пропускающим свет в эту часть здания. Кухню делят пять-десять человек: варят здесь по утрам кофе, как я, и готовят различные блюда на день. Centro – это буквально учебный центр. Сюда на несколько недель или месяцев приезжают исследовать искусство, историю, литературу и музыку, а именно темы, в самом широком смысле связанные с Венецией. Сам я здесь всего на полторы недели. Болтаю со стипендиатами, которых встречаю на кухне, в холле или на террасе, приветливо киваю им в библиотеке, но большинство меня не знает.
Я беру с полки гейзерную кофеварку – одну из доброй дюжины самого разного размера, – наполняю ее водой, совсем как дома в Берлине, засыпаю кофе в ситечко и ставлю на плиту. Задумавшись, слышу, как кто-то открывает дверь на общую кухню и желает мне доброго утра. Мгновенно выпрямляюсь, поворачиваюсь, встаю по стойке «смирно».
Не знаю, как бы я пережил последние полтора года, если бы не обращал внимания на манеру держать себя. Не могу не вспомнить «Дневник скорби» Ролана Барта, его краткие, мимолетные наблюдения за повседневной жизнью скорбящих: когда я читал их в первый и второй раз, они показались мне банальными, но недавно, при третьем прочтении, они поразили меня до глубины души. Среди прочего, Барт описывает свои попытки «сохранять самообладание» и «не омрачать все вокруг». Он придал себе «своего рода легкость», натренировал «выдержку, заставлявшую людей верить», что у него «меньше горя, чем они думали»[9]. Каждый день я по-новому нахожу себя в этих словах. Конечно, говоря о минувшем, о потере отца и своих страхах перед лицом тревожных социальных перемен, я даю понять, что у меня не все в порядке. Но я также напустил на себя мнимую легкость, о которой пишет Барт. Я функционирую, не забывая об абстрактной мере социальной переносимости. Мне нужна компания, нужен мир – к тому же меня преследует чувство, что я многое потерял и что сам я потерян. Я не хочу никого удручать, даже если для этого придется скрывать реальный размах своих чувств. Дай я им волю, они выйдут за рамки любой формы социальной переносимости. Я не выбирал такую позицию сознательно, а принял ее как нечто само собой разумеющееся. Она проистекает из своего рода коммуникативного прагматизма, она результат длительного социального приспособления, она помогает мне пережить день.
Отсутствие психологической целостности, которое сопровождает – по выражению Барта – «эрратическую власть скорби», осложняет общение[10]. Большинство людей, с которыми говоришь, безоружны и к этому не готовы. Даже близкие друзья, как правило, не готовы. Одни в такой ситуации исчезают из твоей жизни до тех пор, пока все не уляжется. Другие ограничиваются дежурным телефонным звонком и через несколько недель уже ведут себя так, будто ничего не произошло. Я понимаю эти реакции и стараюсь ни на кого не обижаться: я и сам не то чтобы иначе действовал в похожих ситуациях.
Мы живем в мире, в котором не осталось места для скорбящих. Вместе с черной траурной одеждой наша культура отбросила и многие другие ритуалы, привычные для предыдущих поколений. Тогда смерть приходила раньше и, возможно, поэтому легче воспринималась как часть реальности. В случае с отцом я еще инстинктивно понимал, как выглядит это другое отношение к горю и смерти, когда они занимали больше места в жизни человека, сильнее ее определяли. Моя мать – как и он, родившаяся вскоре после Второй мировой войны, – тоже иначе относится к тому прошлому миру, зная его изнутри через своих родителей и бабушек-дедушек, а не как я – по одним только рассказам.
Всеми возможными способами вытеснять смерть из реальности нашей жизни стало в истории культуры общим местом. Это не обязательно плохо само по себе. Но в известной мере мы утратили и значительную часть способности скорбеть. Разучились справляться с собственным горем и с горем других людей. По словам психотерапевта Джулии Самюэль, наш век проникнут верой в возможность все обратить вспять, улучшить или хотя бы использовать как отправную точку, чтобы начать все заново. Общество осуждает скорбящих, которые обособляются от мира, тем самым демонстрируя свою ранимость, и поощряет тех, кто проявляет силу, быстро смиряется с горем и живет дальше. Однако именно такое поведение должно нас беспокоить, поскольку в конечном итоге оно свидетельствует лишь о том, что человек становится невосприимчивым к своему горю – зачастую с катастрофическими последствиями[11].
За последние месяцы самыми приятными для меня оказались люди, которые совершенно искренне говорили мне сущие банальности, давно ставшие ритуалом в общении со скорбящими. Меня радовали открытки с соболезнованиями, даже если я убирал их нераспечатанными в ящик, чтобы прочитать позже. Сам жест трогал меня своей простотой. Меня радовало, когда кто-то говорил, что сожалеет о случившемся, и предлагал свое общество, если я почувствую в этом потребность, – тем самым искренне и деликатно признавая, что пока не может мне помочь, но хочет. Так легко сказать скорбящему человеку верные слова – как раз потому, что нельзя сказать ничего верного.
Однако в последнее время я все больше подозреваю, что в этом коммуникативном прагматизме легко и удобно прятаться. Что выдержкой и дисциплиной я избегаю собственных чувств. И еще кое-что в этой моей выдержке напоминает мне о другом размышлении Барта: «Мне невыносимо, если кто-то уменьшает, обобщает мое горе… его у меня словно крадут». Я чувствую то же самое. Не говоря о своей
Ознакомительная версия. Доступно 6 из 30 стр.