Сквозь толщу лет - Евгения Николаевна Васильева
Именно Марчелле Бовери и обязан Фриш тем, что ряд американских университетов пригласил его через Рокфеллеровский международный фонд содействия просвещению прочитать серию лекций.
Фриш поначалу колебался, опасаясь, что недостаточно владеет английским, из-за чего ему трудно будет участвовать в обсуждениях. Но мисс О'Гради уверяла: все образуется!
Кроме того, обдумывался проект реорганизации института, и хотелось узнать, как работают зоологические учреждения за океаном. О них рассказывали столько, что пора было и самому посмотреть. И почему же не поехать, раз пришло приглашение с программой заманчивых визитов в университеты и колледжи?
Фриш отправился за океан.
Он сознательно взял билет на небольшое тихоходное судно «Йорк» и на второй же день после отплытия засел в каюте, готовя тексты докладов. Морская болезнь не коснулась его, и во время коротких прогулок по палубе профессор любовался бурным океаном, чайками и альбатросами.
Капитан «Йорка», прослышав, что среди пассажиров известный исследователь рыб, пригласил его на свой мостик и, протянув бинокль, указал направление:
— На горизонте киты. Хоть и не рыбы, но, наверное, вам любопытно…
Увы, Фриш не увидел ничего, кроме серо-зеленой мути…
Дня через два погода выровнялась, и профессор долго бродил по палубе, обдумывая на английском языке очередной раздел подготовляемой лекции. Во время прогулки он познакомился с пожилым американским немцем.
— Вы будете читать лекции, конечно, на немецком? — полюбопытствовал тот, зная, с кем заговорил.
Ответ удивил его, и он только пролепетал:
— Боюсь, большого успеха вы в таком случае не добьетесь…
«Признаюсь, мрачное пророчество я воспринял не слишком трагически, — рассказывал потом Фриш. — Оратор я всегда был неважный…»
Однако Фриш скромничает: с первых лет преподавательской работы он был превосходным лектором.
И вот встреча с Нью-Йорком, сначала с моря. Небоскребы по-немецки называются точнее — туческребы. И действительно, с палубы видны вершины зданий, вздымающихся над низко бегущими тучами.
Позднее Фриш бросил взгляд на каменные громады с крыши Национального музея естественной истории (Фриш поднялся сюда, когда уже стемнело и вокруг зажглись мириады огней), обо всем этом он напишет совсем коротко:
«Фотографии не дают даже приблизительного представления о том, что открывается отсюда взору».
После короткого отдыха прочитаны первые лекции в колледже Нью-Хевен, затем начались переезды из университета в университет.
Лекции были посвящены трем темам: органы слуха у рыб, цветовое зрение рыб, средства общения у пчел. Поначалу докладчику приходилось трудновато: он не привык читать с листа, и это было для него существенной помехой. Потом скованность прошла, лектор отрывался от текста, импровизировал, излагая свои мысли.
Список университетов, в которых читались лекции, выглядит внушительно: Гарвардский в Кембридже, Колумбийский в Нью-Йорке, Корнельский в Итаке, Анн Арбор в Чикаго, Медисон в Висконсине. Фриш немало подивился, услышав, что респектабельный университетский городок Медисона расположен на месте, где сто лет назад была непроходимая чаща и всего семьдесят лет назад свистели пули и стрелы, шли сражения с индейцами. Скупая справка, но сколько неожиданных чувств рождает у европейца, человека с континента, где университеты празднуют трехсотлетние, четырехсотлетние юбилеи. Подумать: маленьких ребятишек, теперешних дедов и бабок студентов, заполняющих светлые залы и лаборатории, родители еще прятали на время сражений в погребах!..
Но почти то же мог бы узнать Фриш и о других университетах, где он побывал, — Айова, Миннеаполис. Отсюда он переехал на юг в Блумингтон, что в переводе значит «Город цветов», затем Огайо, Кливленд, Филадельфия, Принстон… Здесь до гостя дошла давно ожидаемая весть. Ее привез не раз бывавший в институте у Фриша профессор Траубридж из Нью-Йорка: наконец-то Рокфеллеровский фонд выделил средства для Мюнхенского зоологического института.
Директор был счастлив. Столько лет после войны они задыхались в тесноте, страдали от отсутствия приборов, нехватки оборудования. Теперь все будет иначе.
Окрыленный Фриш прибыл в Вашингтон и на годичном собрании Академии наук прочитал еще один доклад о слуховых органах рыб.
В полном отчете о поездке, перечислив самые прославленные центры науки и Академию, Фриш добавил: «Кроме того, посетил с чтением докладов и менее известные университеты…»
В одном из них познакомили с восьмидесятилетним профессором зоологии, Фришу шел тогда сорок четвертый год, и, наблюдая, как оживленно беседует старший коллега со студентами, он подумал: «Завидная старость!»
Само собой, в каждом новом городе выкраивалось время для экскурсий и ознакомления с местными достопримечательностями — там пещеры, здесь — ботанический сад.
Осмотр множества лабораторий тоже обогатил Фриша массой полезной информации и впечатлений.
Возвращаясь в конце апреля домой на быстроходном фешенебельном «Бремене» и подводя итоги поездки, Фриш уже предвкушал близящиеся заботы строителя и руководителя великолепно оснащенного института.
— Какое самое яркое впечатление вы с собой увозите? — спросил его случайный сосед по обеденному столу. — Одно, несравненное?
Фриш помедлил.
— Могу назвать два. Конечно, явления несопоставимы. Но все же. Ниагарский водопад и — чикагские бойни. Ведь я зоолог. Предприятие, к одному концу которого подходят железнодорожные вагоны с живым скотом, а с другого отбывают составы, груженные мясными консервами, не может не потрясти.
Через день, прогуливаясь по палубе, Фриш остановился у почтового киоска, разглядывая свежий плакат, оповещающий пассажиров: завтра в 12.00 заканчивается прием писем в Европу. Они будут доставлены адресатам за 36 часов до приезда отправителей. На плакате — пароход «Бремен» и летящий впереди аэроплан.
Катапультирующий самолетик, забрав всю почту и посылки, примерно с полдороги поднимался в воздух, обгоняя судно.
Купив карточку с портретом своего лайнера и написав жене несколько строк, Фриш подумал снова: «Учимся и мы прессовать время…»
— А ковбоев видели в работе? — спросил за ужином сосед, с которым в прошлый раз говорили о чикагских бойнях.
— Не довелось, — признался Фриш. — В резервациях индейцев Онондага был, но ничего похожего на то, что читал у Фенимора Купера. Ни единого вигвама. Остатки племени живут в полуразрушенных деревянных бараках, и перед каждым вместо степных скакунов — остовы старых-престарых автомашин: мотор и седло на четырех колесах. Самое удивительное, что на этих колымагах ездят. Да, не слишком ласково обошлись белые со своими краснокожими братьями. Но что было — прошло. Зато сколько любезности, благожелательности, гостеприимства сейчас! И в отношениях между собой американцы выдержанны и вежливы куда больше, чем европейцы. За все время в Штатах я не слышал грубого слова,