Ирина Озерова - Память о мечте (сборник)

И полыхнула в полдуши догадка,
Вполсилы, вполнакала, в полстроки.
О логика! Холодная печатка,
Пустое повторение руки.

Ты смотришь, но твои глазницы пусты,
Как будто в дом покинутый стучусь.
Поэзия! Высокое искусство,
Бессмертная подделка смертных чувств.

И ты легко переступаешь через
Мир, сданный на хранение стихам,
И не болит искусственная челюсть,
Положенная вечером в стакан.

А я, не став беспомощней и злее,
Вновь безымянно растворюсь в толпе.
Не удивляйся! Я тебя жалею:
Еще страдать в бессмертии тебе.

Там, в вечности, такая ностальгия,
Что отомрет спасительная ложь,
И хоть давно распалась на стихи я,
Ты бронзовые губы разомкнешь.

И позовешь, и назовешь впервые
То имя, что мучительно скрывал,
И, как морщины, трещины кривые
Покроют потрясенный пьедестал.

Но прошлое, как это имя, кратко,
А вечность благодатна для тоски…
Во времени забытая перчатка
Теряет очертания руки.

Прошедшее горе – не горе.
Уходит, как дым из трубы.
Но сухо и холодно в горле
От речи обычной судьбы.

И если прочувствовать строго —
Елабуга – в центре земли.
Петляла, петляла дорога
До самой пеньковой петли.

Но все одинаковы раны,
И все равноценны слова,
И все забывается равно —
Елабуга или Москва.

Марина, Марина… Мария…
Созвучны в любви имена,
И славы пустой истерия,
И жизни простой тишина.

Сидит вдохновения филин
На черном, сгоревшем суку.
Ах, сколько же горьких извилин
В твоем изболевшем мозгу!

А память спокойна.
Но в полночь,
Лишь стрелки часов совпадут,
На помощь, на помощь, на помощь
Забытые мощи зовут.

И ты встрепенешься в надежде…
Но мертвые очи – в пыли.
Как прежде, как прежде, как прежде,
Елабуга в центре земли.

Холм из цветов. А посредине гроб.
И кто-то глаз с покойницы не сводит.
И на ее разгладившийся лоб
Последнее спокойствие нисходит.

А для кого-то горе – не беда,
Пока еще не ягоды – цветочки…
И капает соленая вода
В подставленные вовремя платочки.

Оплачен щедро медный голос труб,
Литавры сердце рвут в привычном ритме.
Ведь похороны – это тоже труд,
Искусство даже, что ни говорите.

На кладбище промерзшая земля,
Ее упорство ломик рвет неловко,
У края ямы, душу веселя,
До времени скучает поллитровка.

И будешь ты стоять совсем один
На комьях земляного пьедестала…
Покойница узор своих морщин
Сопернице коварно завещала.

Одна ушла. Другой не подойти.
Ты платишь запоздалые долги им.
…За нас в начале и в конце пути
Неутомимо думают другие.

Сегодня холодно и снежно,
Свободно по календарю.
Я так легко и неизбежно
Сама с собою говорю.

Собаки лают, сосны стынут
Среди нетронутого дня…
Мои заботы не настигнут
Такую легкую меня.

Но как похожи в день морозный
Десятки непохожих мест —
И Переделкинские сосны,
И скромный Комаровский крест.

Мы долго числимся живыми,
Посмертно изредка живем,
Не каждый крест украсит имя
Химическим карандашом.

Нам столько суждено Елабуг!
Но мертвым лучше, чем живым.
И голову склоняет набок
Ворона над плечом моим.

Как бог языческий, искусство
Расплещет кровь по алтарю,
И станет вдруг легко и пусто,
Свободно по календарю.

И нету ни причин, ни следствий.
Одна, одна, совсем одна
Бегу по собственному следу,
От прошлого отрешена.

Зима дорогу поджигает
Веселым снегом – не углем.
Но будущее поджидает
Меня спокойно за углом.

И не в котомке, а в портфеле,
С последней модою в ладу,
Оно несет свои недели,
Оно несет мою беду.

Как неизбежность терпелива!
Но угадав свою сосну,
Я безмятежно и счастливо
Сегодня за угол сверну.

Неодолима сила алтарей
И не скудеет звон церковных кружек.
И манит телевизорный елей
В синтетику закутанных старушек.

Мы снова принимаем королей,
В их честь палим из пролетарских пушек
И не стыдимся голубых кровей
И прочих антикварных безделушек.

Неужто бесконечен только круг?!
Иллюзия движенья – лишь недуг,
Который хочет оправдать философ.

На цыпочки привстану над чертой:
Меня экзаменует граф Толстой,
А вместе с ним – крестьянин Ломоносов!

Я пальцами коснусь скрипичных струн
И пальцы обожгу. А все же эхо
Чужим смычком рожденного успеха
Меня в оркестр поманит, как в табун.

И подчинится духовой крикун —
Ведь мне рожок пастуший – не помеха.
Среди чужого ржания и смеха
Кривую спину выправит горбун.

Я слушаю – и все-таки не верю:
Все скрипки – Страдивари и Гварнери,
От светло-рыжих и до вороных.

Я слушаю – и все же нет покоя:
Ведь я касалась звучных струн рукою,
А где смычок, чтобы играть на них?!

Умирает скрипка Паганини
В славе, под стеклянным колпаком.
Раз в году встречаясь со смычком,
Расхотела жить она отныне.

Танца ресторанного рабыни,
Скрипочки с фабричным ярлыком
Могут в одиночестве таком
Смутно вызвать зависть у богини.

Но ее не каждая рука
В силах тронуть волосом смычка,
Чтобы пробудился звук счастливо.

Лишь однажды он придет ко мне
И сыграет на одной струне
Все, что долго было молчаливо.

Офорты Гойи?! Что офорты!
Добро рождается в борьбе,
И в неизвестность распростерто
Все то, что он прозрел в себе.

Потом мы видели воочью,
Как прялка сотворяла нить:
Машины приезжали ночью,
Чтобы офорты повторить.

Теперь размножены офсетом
Страданья сквозь туман стекла…
Но не торопятся с ответом
Боровшиеся против зла.

Пусть палача возненавидел
Тот, кто не пожелал прощать…
Но Гойя ад в душе предвидел,
Мы – явь боимся обобщать.

Уймись, всесильный инквизитор:
Я глух – твои тирады зря!
Но потрудился реквизитор —
И вот готовы лагеря.

А глух – не оправданье это,
Лишь кара Божья, нищета…
Распятье над землей воздето,
Всеобщей стала глухота.