Джордж Мейр - Лайза Миннелли. История жизни

В некотором роде «Акт» можно скорее назвать концертом, чем мюзиклом в привычном смысле слова, и для Лайзы, наверняка, это было не последнее обстоятельство. Она оставалась на сцене практически весь спектакль, за исключением четырех минут, и исполнила практически все зонги, за исключением одного. Критики по достоинству оценили ее выносливость. Обозреватель из «Нью-Йорк Таймс» Ричард Эдер писал об этом так: «Акт» — это именно то, что и предполагает его название, а главное, он дает нам превосходное представление о том, кто такая Лайза Миннелли. Правда, сценарий у Джорджа Ферта получился не то чтобы жидкий, а никакой вовсе. Ему не хватает действия, не хватает выразительнсти, и за исключением пары реплик, диалоги избиты или попросту высосаны из пальца. И несмотря ни на что, голос Миннелли прорывается к сердцу слушателя, когда она исполняет свой первый номер «Пусть светит», он ранит, когда она поет «Денежное Дерево», и умиротворяет, когда мы слышим «Вот зачем он мне нужен».

Иными словами, то, чему «Акт» был обязан успехом в Нью-Йорке, имело мало общего с тем, что было представлено на суд зрителю в Чикаго, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, и после первых неудач шоу практически превратилось в сольный концерт Лайзы Миннелли. А это именно то, чего ждали ее поклонники — за что они и выложили по 25 долларов (неслыханные доселе деньги!) — так что с какой стати им выкрикивать просьбы, не имевшие ни малейшего отношения к спектаклю.

Один из поклонников Лайзы, Рекс Рид, окрестил спектакль «изматывающим триумфом», а Дуглас Уоттс из «Нью-Йорк Дейли Ньюс» назвал Лайзу жалким подобием Барбры Стрейзанд, хотя маловероятно, чтобы Стрейзанд взялась выручать шоу, как то сделала Лайза.

Уоттс писал: «Певица из нее довольно посредственная. Начала она в духе Барбры Стрейзанд, причем копировала ее бессовестным образом, но постепенно все больше и больше стала склоняться к манере своей матери, так что теперь она — сплав их обеих. Танцует она тоже не ахти как, и давайте называть вещи своими именами — здесь нечем особенно восхищаться».

Не все разделяли эту точку зрения, и менее всего был склонен так думать один русский танцовщик, незадолго до этого перебежавший на Запад и который сам считался «суперзвездой» в мире балета — Михаил, он же «Миша» Барышников. Казалось, он был в искреннем восторге от творческой манеры Лайзы, как, впрочем, и она от него, и все то время, пока «Акт» шел на нью-йоркских подмостках, они вдвоем исполняли известный только им альковный дуэт. Для Лайзы Барышников в первую очередь был обладателем самых прекрасных мужских форм, когда-либо виданных ею.

Страсть, охватившая их, была столь всепоглощающей, что Лайза, казалось, жила на пределе физических сил и возможностей. Михаил в ту пору танцевал в Вашингтоне, она же выступала в Нью-Йорке, и после каждого спектакля Лайза посреди ночи садилась в самолет и летела в Вашингтон, чтобы насладиться истинно мужским мускулистым телом возлюбленного, а затем ни свет ни заря снова самолетом возвращалась в Нью-Йорк, чтобы урвать несколько часов сна перед очередным спектаклем. В конце концов Барышников первым не выдержал такой безумной гонки и прекратил этот их подпольный роман.

Несмотря на первоначальный успех спектакля, вскоре начались неприятности. 8 декабря по невыясненным причинам в квартире у Лайзы возник пожар, она наглоталась едкого дыма и повредила себе горло, и один спектакль пришлось отменить. За четыре дня до Рождества и на протяжении недели ее мучила высокая температура, что обернулось для продюсеров двухсоттысячными убытками. Три недели спустя ее свалил какой-то вирус, и продюсеры решили, что будет разумнее вообще прикрыть спектакль, что и было сделано в середине января 1978 года. Лайза же попала в больницу с острым респираторным заболеванием.

Здесь на нее обрушилась целая лавина открыток, писем, цветов, пожеланий скорейшего выздоровления, но навещать ее было позволено только мужу, Джеку Хейли, и пресс-агенту Луи Смиту. Когда были готовы результаты анализов, врачи решили, что Лайза стала жертвой особо вредного вируса. Вот как описывал ее тогдашнее состояние Джек: «Лайза была столь слаба, что даже утратила счет дням». Лечение включало в себя неделю полнейшего отдыха и оздоровление на одном из техасских курортов — далласском «Гринхаус».

Лайза вернулась домой новым человеком и, по ее словам, собиралась и дальше выступать на сцене, но что-то у нее снова не заладилось. Она стала забывать слова, а то и целиком реплики, и даже, случалось, опаздывала на спектакли, чего, в отличие от матери, она никогда себе не позволяла. 2 марта она не появилась вообще, жалуясь на боль в животе, такую сильную, что ее даже ноги не держали.

По словам ее коллег, она отнюдь не притворялась, говоря о своем недомогании, — с этим мнением, например, полностью согласен Барри Нельсон, ее партнер по главной роли: «Порой ей было так плохо, что мы все уговаривали ее не надрываться и передохнуть. Но она всякий раз, если спектакль отменялся, чувствовала себя виноватой… Лайзе было куда тяжелее, чем мне, — она тащила на себе двойную ношу. Кто-то однажды заметил, что после каждого спектакля актер оставляет на сцене кусочек своей плоти. Боюсь, что Лайза начала терять целые кости».

И все равно она продолжала играть, с той слепой преданностью зрителю, которую унаследовала от матери, и постановки давались с максимально возможной частотой. Ведь благодаря этому спектаклю она добилась двух вещей, которые были ей одинаково дороги. Первое — это номинация на награду «Тони» как «Лучшая актриса мюзикла», второе — это знакомство со своим следующим мужем. Для каждого из них это был третий по счету брак. Награду ей присудили 26 июня. Что касается нового мужа, то с этим пришлось немного повременить. Звали же его Марк Геро.

Когда один из ведущих модельеров Америки летит через всю страну, чтобы провести час-другой на чьей-то свадьбе, подобно тому как поступил Хальстон, когда Лайза выходила замуж за Джека Хейли, то делает он это не из-за того, что он какой-то там случайный знакомый, пытающийся продать очередное платье. Для Лайзы Хальстон был ее «Крошкой», он, в свою очередь, так же отзывался о ней с подкупающей теплотой. «Лайза — всеобщая подруга. С ней не соскучишься, она — огромный талант, а также женщина, которую приятно одевать».

Появление Хальстона на свадьбе Хейли-Миннелли ознаменовало собой глубокую дружбу между ним и Лайзой, которая продолжалась долгие годы. Надо сказать, что его наряды были отнюдь не самое главное, хотя Лайза на свадьбу и надела платье от Хальстона. Ее манера одеваться также играла немаловажную роль как для ее сценического образа, так и вообще для достижения успеха. Лайза и Хальстон познакомились в 1966 году, когда он работал в «Бергдорфе» и в его глазах она являлась просто дочерью Джуди. Когда Лайза сблизилась с ним уже сама по себе, в семидесятом году, она как раз удостоилась номинации на награду Академии за «Бесплодную кукушку». Она заглянула к нему в салон, надеясь, что ей кто-нибудь поможет выбрать платье. Вот как Лайза вспоминает эту встречу: «Хальстон обожал женский бюст, когда последний был не в моде. Всем хотелось походить на Твигги, и Хальстон, взглянув на меня, произнес: «Что ты делаешь! У тебя потрясающая грудь. Тебе стоило бы ею гордиться». И тогда я удивилась: «Что?» Никто еще не разговаривал со мной так, как если бы у меня имелся какой-то особый шик, свой стиль или что-то в этом роде, но он именно так разговаривал со мной. Это было еще до «Кабаре». Это было еще до всего на свете».