Кондратий Биркин - Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий. Книга I

По наущению матери, Баязет, вскоре по убиении Мустафы, приискал человека одних с ним лет и разительно на него похожего. Золотом и клятвенными уверениями в совершенной его безопасности Баязет убедил двойника Мустафы выдать себя за убиенного, спасшегося будто бы от смерти. Весной 1554 года Никополис, прибрежья Дуная, Валахия и Молдавия были взволнованы вестью, что Мустафа жив, являлся многим, призывал их к восстанию и к свержению Солимана. Видевшие и слышавшие самозванца, обманутые сходством, передавали жителям городов и деревень, будто Мустафа, в прошлом году приглашенный отцом в Алеппо, не сам явился к нему, но вместо себя послал раба, как две капли воды на него похожего; сам же бежал из азиатской Турции в европейскую. Образовались шайки, вскоре слившиеся в целую армию. Самозванец, как говорила молва, намеревался идти прямо на Константинополь, захватить Солимана и истребить с ним Роксолану и все ее семейство. Ахмет-паша со своими войсками двинулся навстречу ополчению лже-Мустафы, рассеял его, самозванца же захватил в плен — чего никак не ожидали ни Баязет, ни Роксолана. Они рассчитывали на одно из двух: или самозванцу удастся овладеть Солиманом, и тогда, по убиении того и другого, Баязет займет место отца; или двойник Мустафы, убитый в сражении, унесет тайну заговора в могилу, а Солиман окончательно убедится в виновности сына, убитого по подозрению. Плен самозванца разрушил все эти планы. Преданный истязаниям, самозванец чистосердечно сознался в обмане и указал на Баязета, как на главного виновника восстания. Лже-Мустафу по повелению Солимана утопили, а Баязет был позван к ответу. Ахмет-паша, ненавидевший его и Роксолану, уличал изменника; чауши ждали знака султана, чтобы накинуть на Баязета позорную петлю… но Солиман медлил, смягчаемый мольбами и слезами Роксоланы. Баязет был помилован, и Роксолана не утратила в глазах своего супруга обаятельной своей прелести!.. Головой поплатился за свое усердие Ахмет-паша, удавленный через год по повелению Солимана за тайные сношения будто бы с рыцарями Иоанна Иерусалимского о сдаче им Родоса; на самом же деле оклеветанный Ахмет-паша был жертвой, принесенной султаном своей супруге.

С этой минуты Роксолана, не боясь ни врагов, ни соперников, смотрела на своего Баязета, как на государя, может быть, в недалеком будущем, но не так думал второй ее сын Селим, завидовавший брату и изыскивавший все способы к его пагубе. Этого соперничества, погубившего Баязета, может быть и не подозревала на все предусмотрительная и дальновидная Роксолана. Она умерла в 1557 году, оплаканная неутешным Солиманом, и была погребена с подобающими почестями. Счастливее Генриха VIII и Христиерна II, в своей слепой привязанности к женщине недостойной, Солиман не разочаровался в ней ни при ее жизни, ни после ее смерти. Да и кто осмелился бы запятнать память Роксоланы в глазах ее супруга?

Вражда Селима с Баязетом разрешилась кровавой усобицей 30 мая 1559 года. Сорок тысяч человек легло с обеих сторон при этом поединке двух братьев-честолюбцев. Баязет со всем своим семейством бежал в Персию, где его, по повелению Солимана, удавили или отравили ядом, и, таким образом, вместо Баязета Селим сделался наследником престола, на который он и взошел после смерти отца, 23 августа 1566 года.

Не хотим утомлять внимания читателя рассказами о тех зверствах, которыми позорили себя и Солимана его войска в странах завоеванных:[17] ни возраст, ни пол не защищали жертв от насилия и мучительной смерти. Доныне в славянских землях существует множество преданий о кровопролитии и истязаниях, которым Солиман безжалостно подвергал сопротивлявшихся ему неприятелей, пленников и даже мирных горожан и поселян, уступавших ему без боя. Повторим то, что мы сказали во вступлении к нашему труду: в шестнадцатом веке в Европе был потоп, кровью человеческой заливший все царства — от устьев Тахо до устьев Печоры; от Финмаркена до Кандии; от северо-западной Шотландии до берегов Каспийского моря. Войны внешние и междоусобные, религиозные распри и ко всему этому частые моровые поветрия — такова была обстановка гражданского быта всех европейских государств, в конец не опустошенных однако же смертью потому, что ей противодействовала любовь — грубая, чувственная, чисто животная, доходившая до распутства, любовь, свирепствовавшая в виде нравственной эпидемии, повсеместно. Но эта нравственная эпидемия реагировала против эпидемий физических и против смертности, которая в виде войн, междоусобий или государей-тиранов тогда так часто постигала человечество. Одно зло было противоядием другому, и упадок нравственности в Европе шестнадцатого столетия был, если можно так выразиться, едва ли не необходимостью, сохранявшей равновесие в цифре размножения рода человеческого.

Последние сорок лет XVI века и первое десятилетие XVII были ознаменованы во Франции кровавыми распрями между католиками и протестантами, или, как их тогда называли, гугенотами.[18] Бешеное изуверство с одной стороны, неуступчивость с другой; обоюдные интриги, нетвердость в слове, взаимное предательство и вероломство; войны, сменявшиеся постоянно нарушаемыми перемириями; западни, отравления, убийства из-за угла; наконец, Варфоломеевская ночь и избиение гугенотов, поглотившее во Франции свыше семидесяти тысяч невинных жертв фанатизма; знаменитая Лига, отточившая ножи двум цареубийцам, — таковы характеристические черты этой страшной эпохи.

На этом кровавом фоне мы представим читателю попеременно несколько силуэтов, по наружному облику — человеческих, по злодействам — адских чудовищ. Из них первое место принадлежит женщине, уже не молодой, но статной, красивой. На лице ее приветливая улыбка, в белой руке, увешанной четками, кубок яда; на полной высокой груди, на одной и той же золотой цепочке крест со святыми реликвиями, волшебные амулетки и ладонки с заклинаниями. Черные, пламенные глаза обращены к небу не для благоговейного созерцания, а для наблюдения над астрологическим сочетанием звезд, для обретения в нем ответа на вопрос о будущем. Утро женщина эта посвящает молитве или, правильнее, чтению узаконенного числа молитв; день — государственным делам; вечером она совещается с астрологами, чернокнижниками, алхимиками и знахарями, снабжающими ее косметическими снадобьями… и ядами; ночью она предается порывам необузданного сладострастия. По изуверству — Изабелла Испанская, по кровожадности — Паризатида Персидская, по властолюбию — Агриппина Римская, по распутству — Клеопатра Египетская, женщина эта, вдова короля французского Генриха II, королева Катерина Медичи. Тридцать лет /с 1559 по 1589 г./ именами своих сыновей — Франциска II, Карла ГХ и Генриха III — участью государства располагала она, играя в правительстве при королях ту же самую роль, которую в древних капищах играли жрецы, скрывавшиеся в пустых истуканах, называвшихся оракулами. Единодушные проклятия сопровождали ее в гроб; современники Катерины и их правнуки не могли без ужаса вспоминать о ней; однако же с веками взгляд на нее изменился. Нашлись историки, которые, обсуждая деяния Катерины, отважились замолвить слово в ее пользу, а трудолюбивый историограф-компилятор Капфиг[19] в наше время явился адвокатом королевы-злодейки пред судом потомства. По его словам, Катерина была совершенно права во всех своих интригах, явных и тайных преступлениях, кровавых распрях, ею разжигаемых, даже в резне Варфоломеевской ночи. Все это, по мнению Капфига, было необходимостью, единственным рациональным средством умиротворения Франции. С точки зрения людей, для которых плахи, виселицы и расстреливания — верные средства умиротворения; которые, например, в парижской бойне второго декабря 1851 года видят геройский подвиг и гениальность. С точки зрения подобных господ, Катерина Медичи, разумеется, великая женщина; спорить с ними было бы пустой тратой времени. «Таков был век», — говорят другие снисходительные судьи в оправдание Катерины, но и это оправдание нелепо, и оно не лучше предыдущего. Тит, цесарь римский, жил за полторы тысячи лет до Катерины Медичи, однако же снискал себе прозвище утешителя рода человеческого…