Четырежды в бегах - Сантери Палерма
Человек этот был выше среднего роста, волосы седые, — не от старости, а от горького жизненного пути и от страданий. Он едва ли когда-нибудь вообще носил в кармане какой-либо паспорт, хотя исколесил не только всю Финляндию, но и всю Фенно-Скандию. Он говорил по-шведски, кое-как по-русски, многие наречия знал прекрасно, и север был ему прекрасно знаком. Он знал все города и села, но ему не менее хорошо было известно царство тюрем и казематов. Он рассказывал о них действительно с удивительной образностью. У него можно было почерпнуть много ценных указаний для бегства.
В отплату за это мой русский товарищ кормил его картошкой, которую, казалось, он проглатывал, не прожевывая. Через мгновение он все же как будто тайком выталкивал пищу обратно в рот, прожевывал тщательно и проглатывал снова. Это был забавный и странный человек, но появился он как метеор в нашей камере, — переночевал несколько ночей, и другая тюрьма проглотила его.
После него к нам привели беглеца из Або, но также ненадолго. Опять остались мы вдвоем, проводя на койках бессонные ночи, слушая, как осенний ветер воет в углах, и наблюдая узкую полоску света, которую находящийся где-то во дворе фонарь бросал на решетку нашей камеры. Я думал: «Ох, какая безрадостная жизнь у заключенного! Если на минуту и посветлеет, то потом наступает еще большее однообразие. Как жизнерадостные люди могут перенести это!»
Пошел снег. В один, из таких холодных дней, на пороге зимы, получился приказ, чтобы туфли мои были заменены арестантскими ботинками и чтоб меня снабдили шапкой. Я понял, что кровавый кулак государственного суда вскоре на меня опустится, — на меня, которого тюрьма уже достаточно измучила. Сердце учащенно билось. Впереди были решающие минуты.
Стражник провел меня в отряд; там заковали мне руки прочными наручниками. Затем двое стражников повели нас — двоих арестованных — дальше. Направились к дому, где помещался суд по государственным преступлениям. Снег скрипел под ногами, и мороз щипал щеки. Наступал ноябрь — зима.
На полпути нам навстречу попались немецкие уланские унтер-офицеры. Один из них сунул мне в карман коробку с папиросами.
Конвоиры наши заметили это. Обождав, пока немцы отошли дальше, они цапнули у меня папиросы.
— Это не разрешается заключенным, — заявили они.
В здании суда нам пришлось ждать в передней. Когда конвоиры ушли подальше, я заговорил со своим товарищем-заключенным. Он спросил, кто я и много ли обвинений. Я ответил только: «Вилькман», и этого было достаточно, — он больше не спрашивал:
— Слышал, — сказал он. — Я из Гельсингфорса, красногвардеец. Обвиняют только в том, что служил рядовым во втором Гельсингфорсском полку. Зимой попал в плен к лахтарям, был ранен в Люлю, пуля пробила грудь. Я сбежал из датской санитарной кареты, прежде чем успели убить. Поймали на медных рудниках в Оутокумпу, где работал мастером без всяких документов.
Я рассматривал этого человека. Он говорил как-то внушительно и правдиво. Это был рослый, средних лет, мужчина, с веселыми глазами. Он продолжал:
— Я был бы до сих пор на воле и теперь бы сюда не попал, если 6 слишком часто не показывал свою грудь, пробитую пулей. Случилось, что я нарвался на шюцкористов. Они стали расспрашивать и требовать документов. Но у меня ведь их не было. Неразлучны со мною были только голод и жажда свободы…
Его вызвали раньше меня. Через несколько минут он вместе со стражей вернулся и с удивлением на лице сказал громко, несмотря на запрещение со стороны стражи:
— Отложили. Для какой цели откладывают?
В тот же момент раздался звонок, и подошла моя очередь. Стражник умело и быстро снял наручники. Столь же быстро и умело я снял шапку и открыл дверь. Я вошел в суд по государственным преступлениям…
Там сидело шестеро, один из них был офицер. Пятеро, развалившись, сидели за столом, а для шестого, прокурора, был поставлен стол в углу. Один, одетый в штатское — очевидно, председатель, — посмотрел на меня и сказал:
— Поближе, Вилькман!
После этого все посмотрели на меня. Я по-военному подошел к столу, остановился твердо и опустил руки по швам. Ответил бодро:
— Оллила, господин председатель.
Все как будто бы вздрогнули, кроме офицера, который улыбался. Я этого и добивался. Нужно было повлиять на этого мастера по казням, ибо на устах его был запечатлен закон в суде по государственным преступлениям. Это я знал. И что же может быть милее для военного, каковым, видимо, и этот палач себя считал, как видеть солдатскую бодрость!
— А ваше имя? — спросил председатель, очнувшись от удивления. — Артур-Иоганн?
— Нет. Лаури-Виллегард, — ответил я в прежнем тоне, а может быть, еще тверже.
Я ждал еще вопросов, но таковых больше не последовало. Председатель стал про себя читать какую-то бумажку; я стоял смирно. Другие члены суда сидели молча, в раздумья, или слушая чтение председателя. Мастер по казням взглянул в окно, где летали голуби. Я в это время посмотрел, кто стоит у дверей. Там стоял стражник с обнаженной головой, и я, к удивлению своему, заметил, что голова у него острая, точно турнепс, и торчит клином. Я посмотрел на других присутствовавших, желая убедиться, имеются ли еще другие длинноголовые, но у других головы были такой формы, какая принята для всеобщего употребления… Я начал еще осматривать уши у членов суда; вспомнилось, что кто-то хвастался, как по ушам можно определить размах и ход мыслей человека… Потом вдруг я сообразил, что, быть может, председатель читает обвинительное заключение. Я насторожился. Но он читал слишком тихо, — трудно было разобрать. Все же к концу его голос окреп, и я отчетливо услышал слова.
— …признался в зверском убийстве трех человек: крестьянина…
Тут я прервал.
— Господин председатель, что это за бумага?
— Это рапорт о ваших хороших делах от тавастгусского полицейского комиссара, — ответил председатель сухо и продолжал читать, подчеркнув в конце:
— …более точные сведения от старшего сотрудника Таммерфорсского сыскного отделения Хелина.
Наступила тишина. «Мастер» откашлялся и закурил сигару. Председатель крякнул и спросил:
— Значит, Оллила уже во всем признался, не так ли?
Я стоял как оловянный солдатик, не двигаясь с места, и, несмотря на угрожающее обвинительное заключение, сохранял полное спокойствие. Я уже привык слышать наглейшие и гнуснейшие рапорты, но все же я не мог ожидать такого… Поэтому я ответил быстро:
— Нет, господин председатель, теперь наверняка получилась какая-то путаница. Меня в Тавастгусе в подобных преступлениях не обвиняли. Нечего говорить уже