Василий Емельянов - С чего начиналось

Пленные на улицах Москвы

Между тем перелом в войне был полностью завершен после разгрома немецко-фашистских полчищ под Курском и Орлом и с выходом наших войск на Днепр.

В 1944 году началось наше наступление — на севере, на юге и в центре фронта, где мы имели дело с мощной группой армии «Центр». Однако и здесь у противника все затрещало и стало разваливаться. Чувствовалось, что война пошла к концу.

Как-то днем 17 июля 1944 года я проходил по улице Горького. К этому времени Москва снова стала многолюдной. Эвакуированные возвращались в родные пенаты, но прежнего, довоенного оживления на улицах еще, конечно, не было.

И вдруг я увидел большую массу людей, передвигавшуюся от Белорусского вокзала в сторону площади Маяковского. На тротуары высыпал народ.

— Что это такое? — спрашивал один другого, видя немцев в военной форме.

— Ведут пленных, — пояснил кто-то.

Вот из массы выделился высокий, с длинной шеей, с небольшой продолговатой головой, с рыжей, давно, вероятно, нечесанной шевелюрой. Семеня ногами, он догонял шедших впереди и медленно вертел головой из стороны в сторону.

— Раса господ! — проговорил стоявший рядом со мной, отвернулся и сплюнул.

— А ведь тоже, видимо, людьми были, — услышал я голос пожилой женщины.

«Вот до чего доводит захватническая война, — подумал я. — Происходит процесс обесчеловечивания человека».

Все, стоявшие на тротуаре, были ошеломлены. Последние пленные уже прошли, а народ еще долго не расходился.

И вдруг откуда-то появились машины для чистки улиц, стали поливать асфальт, а огромные круглые щетки, вращаясь и как бы ворча, гнали потоки мутной жидкости. Это казалось каким-то символом — смывается фашистская нечисть с лица земли.

В тот день много было разговоров об этом «параде» пленных. «Неужели все же были когда-то Гете и Шиллер?» — услышал я разговор за столом, когда пришел обедать в столовую.

Вспомнилась строфа из Шиллера:

Перед глазами возник образ девушки, появление которой несло всем радость жизни. И тут же предстал другой образ — смотрительницы из концентрационного лагеря «Освенцим», женщины-садистки, которая изощренно издевалась над узницами.

Что же произошло в Германии?

Я вспомнил Картхаузен, старика Хайнриха Фромана, владельца домика, где мне приходилось бывать. Хайнрих Фроман был человеком большой души. В свое время он мне помог, можно сказать, выручил. У меня заболела коклюшем дочка, и врач предложил вывезти ее из Эссена. «Здесь она у вас не поправится. В этом городе даже здоровому человеку трудно дышать. Увезите ее на два-три месяца куда-нибудь в сельский район — подальше от заводов. Ну, хотя бы в долину Лана».

Мне порекомендовали Картхаузен и настойчиво убеждали обратиться там к Фроману. Фроман держал небольшой пансион.

Я приехал и, разыскав Фромана, сказал ему, чем вызван мой приезд. Он предложил мне комнату.

Когда же другие жильцы пригрозили ему, что уйдут, так как приехали отдыхать и не намерены слушать постоянный кашель, Фроман твердо заявил: «Этого я не сделаю. Ребенок болен. Ей необходимо быть здесь, и она должна здесь остаться».

А ведь это было уже в то время, когда Гитлер пришел к власти. Такое отношение к людям из Советского Союза было чревато для Фромана большими неприятностями. И все же высокие человеческие чувства взяли верх над страхом за свою собственную судьбу.

В те трудные для меня годы не один Фроман, рискуя собой, оказывал мне посильную помощь и проявил хорошие человеческие чувства. Вспомнились семьи Сассе в Вецларе, Рауе в Эссене и многие другие.

Что же все-таки произошло? Каким путем удалось Гитлеру совершить это перевоплощение: вбить в головы людей человеконенавистничество, пробудить звериную ненависть к другим народам.

И опять воспоминания перенесли меня в прошлое.

Как-то летом 1933 года я опять заглянул к Фроману в Картхаузен.

— У меня был один из бывших членов нашего рейхстага, — сказал он мне. — Он вернулся две недели назад из концентрационного лагеря. Я его давно знаю. Он хороший человек. У него два железных креста — их ему лично кронпринц приколол к груди — за отличия в боях под Верденом. Он хотел бы с вами поговорить. Вероятно, в воскресенье он будет у меня.

И в воскресенье, когда рано утром я возвращался из леса, где прогуливался до завтрака, меня встретил знакомый Фромана. Он рассказал мне тогда много историй о немецких школах начала 30-х годов. Это были страшные истории о том, как школьникам вдалбливали в головы нацистские идеи, воспитывали в них презрение к людям других национальностей. Это делалось каждодневно, методически. Каждый день молодежи внушались сумасбродные теории о превосходстве германской расы над всеми другими.

С горечью говорил мне член рейхстага о том, что национал-социалисты развращают молодежь и хотят превратить ее в животных.

И, видимо, Гитлеру это в какой-то мере удалось.

Один из стоявших рядом со мной и тоже переживавших виденную картину в раздумье произнес:

— Вспомните выступления Геббельса, когда он изгонял из лексикона своих слушателей даже само слово «культура». «Когда я слышу слово «культура» — я хватаюсь за револьвер», — говорил он.

Да, подумал я, прошло менее десятилетия с тех пор, как Гитлер пришел к власти, — и вот результаты: эта колонна не то людей, не то зверей, мечтавших еще недавно совсем иначе войти в Москву, войти на правах хозяев-завоевателей.

Не вышло!..

С Александром Александровичем Фадеевым я был знаком с начала двадцатых годов, когда он некоторое время учился в Московской горной академии, там же, где и я. Но потом наши пути разошлись. Фадеев целиком ушел в литературу, я — в науку, в производство и во многое другое, что связано с этими областями человеческой деятельности.

И так уж получилось, что в военные годы я, пожалуй, встречался с Фадеевым чаще, чем в предвоенные. Иногда он по старой дружбе заходил ко мне в Комитет стандартов. Как-то — это было, вероятно, в феврале или в марте 1945 года — мы вместе шли по улице.

— Только что вернулся из Донбасса. Пишу новую вещь, — сказал он мне. — Обнаружилась героическая эпопея с трагическим концом о работе группы нашей молодежи в тылу у гитлеровцев. Без волнения нельзя слушать, что совершали юноши и девушки в тылу врага. Не знаю даже, как удастся мне все это изложить. Одним словом, начинаю писать повесть. Условно назвал ее «Молодая гвардия».