Четырежды в бегах - Сантери Палерма

— Его не пробьешь так, чтобы стража не увидела.

Это было верно: дверь в отделении была сделана так, что караульный мог обозревать с той стороны всю площадь пола. Я осмотрел решетку на окне, — она оказалась несокрушимой. Я был беспомощен и отказался поэтому от мысли бежать из вагона.

— Когда тебя будут расстреливать, ты крикни: «Да здравствует революция!».

Это было хорошо сказано, и я был тронут. Тем не менее о таком восклицании было еще слишком рано думать… Мне стало грустно, и это ослабило мою силу воли. К счастью, психология смертника была мне давно знакома; процедуру казни я представлял себе лучше других; террор был для меня явлением известным, и я прекрасно разбирался в политике врага.

Я снова стал обдумывать план побега и способы его осуществления тотчас же по выходе из вагона, в Лахти, или даже раньше. Один план сменялся другой.

По прибытии в Тавастгус, которого мы не видели, так как стекла в вагоне были закрашены, мои товарищи достали несколько коробок папирос. Их снабдил папиросами старший конвоир за цену, раз в двадцать превышавшую номинальную. Я смотрел на эту сделку как человек из другого мира и думал:

«Неужели вы все, начиная от генерала и кончая этим конвоиром, решили быть, грабителями, грабителями-палачами? Несчастные, неужели в этом только и проявляются ваши патриотические идеалы? „Честь и слава“ вам! Еще будет время, когда у рабочих останется о вас только одно проклятое воспоминание».

Закурил и я после долгого перерыва.

Поезд продолжал свой путь, и в сумерки мы прибыли в Рийхимяки. В вагон вошли конвоиры и стали перебирать бумаги, шопотом переговариваясь между собой. Вдруг одновременно открылись двери всех отделений, и мы получили приказ выйти из вагона. Кто-то сказал:

— Повидимому, предстоит пересадка, и на время нас переведут в камеру.

Вышли на запасный путь, где в одиночестве стоял наш вагон. Нас окружили конвоиры и вслух пересчитывали:

— …сорок три, четыре, пять, шесть. Все налицо, как и полагается быть. В вагоне никто ничего не оставил? Если да, то скажите сейчас, а то потом будете говорить, что конвоиры украли… Ладно! Идем!

Мы выстроились по два человека в ряд, с конвоирами впереди, по бокам и сзади, и пошли через полотно по направлению к находившемуся около станции арестантскому дому. В метрах двухстах от нас поблескивали стекла тюрьмы. Сердце мое заколотилось. Надо бежать! Мысль работала, — ни один из старых планов не годился… Надо выработать новый и как можно скорей. И он был выработан…

Я передал сумку шагавшему рядом со мной дезертиру и шепнул ему и шедшему сзади:

— Сейчас я побегу, но вы не смотрите в мою сторону.

Они в знак согласия кивнули головами, хотя и казались удивленными. Я сделал вместе с ними еще несколько шагов, затем метнулся вправо, повернулся лицом к товарищам и, сделав под козырек, «принял парад» группы арестованных…

Я был свободен!

Как это было просто! И безболезненно. Это была игра. Шутка!

Поблизости стояла будка стрелочника, и когда колонна арестантов ее огибала, я прыгнул за нее в тот момент, когда шедшие впереди конвоиры только что успели ее пройти. Конвоиры, шедшие в хвосте и сбоку, находились в это мгновение еще позади, и они могли принять меня за стрелочника, вышедшего поглазеть на арестованных.

Мимо меня прошли дезертиры, конвоиры и последние ряды колонны… Некоторые из арестованных уставились на меня изумленными глазами и даже пробовали оглядываться. Я же смотрел на них глазами зрителя, но в то же время как бы и невеселого… Ведь среди арестованных немало в настоящее время краснышей. Теперь, братишки, не то, что было раньше, когда в тюрьмах сидели грабители и убийцы. Времена теперь другие!

Затем я пошел в обратную сторону…

Конвоирам бегство арестанта не представлялось возможным. Они, наверное, поклялись бы, что у них никто не сбежал…

Итак, я был на свободе. Душа радовалась — я был спасен. Уверенный, что конвоиры меня в лицо не знали, я не боялся погони. Я спокойно направился к станции. Хотелось есть. Станционный ресторан находился рядом, но тут я вспомнил, что не имею денег.

Что же делать? В Рийхимяках у меня не было знакомых, разве только в лагере… С незнакомыми было рискованно вступать в разговоры.

Я решил попасть в Гельсингфорс, а для этого нужно было пройти пешком до Хювинкя.

Параллельно с полотном пролегало шоссе. Я пошел по этому шоссе на юг. На торфяном болоте я увидел сарай; здесь я укрылся, так как было уже поздно и усталость томила тело.

Утром проснулся, пошел умываться в болотной канаве и, умываясь, заметил на болоте одинокого человека. Приблизился к нему и увидел на его спине крупный номер. Я удивленно воскликнул:

— Разве вы арестованный? У вас на спине номер.

— Да, я заключенный. Пасу здесь коней нашего лагеря.

Я осмотрелся кругом: никаких коней не было видно. Да и часто ли на болоте табуны пасутся? Я решил про себя, что имею дело с таким же беглецом, как я сам. Подошел ближе и сказал:

— Вы, наверное, убежали? Никаких лошадей здесь нет, да и конвоира нет.

— Нет, у меня есть и конвоир и лошади, только там, за горой… Я собираю здесь ягоды, пока конвоир беседует с хозяевами.

Предо мной был молодой мужчина среднего роста, с голубыми глазами, в синей потертой одежде. Он смотрел на меня пристально, и казалось, что он чрезвычайно удивлен моими вопросами. Постояв с минуту подле этого товарища по несчастью, вырвавшегося из условий внутрилагерной жизни в несколько лучшие условия, я сказал:

— Так, я теперь понял. Конвоир там обменивает лошадей у крестьян, а вас на это время послал за ягодами… Но почему же вы не бежите? Откуда вы родом?

Он происходил из Пункалайдун. Попал в лагерь как красногвардеец. Бежать не хотел. Надеялся, что скоро освободят. Голодная смерть также теперь не грозила ему, потому что пастуху все же давали необходимую пищу.

Прощаясь с ним, я сказал откровенно:

— Я тоже красногвардеец и состою в бегах.

Он с сомнением посмотрел мне вслед.

К вечеру я пришел на станцию Керава, и там, ожидая поезда, лег спать на лужайке. Был голоден и ждал той минуты, когда встречу, наконец, товарищей в Гельсингфорсе.

Когда поезд подошел к станции, я обратился к одиноко стоявшему обер-кондуктору с вопросом:

— Нельзя ли на вашей тоге прокатиться обратно вниз? Пришел сюда, в Керава, и не захватил с собой денег.

Это