Михаил Бурцев - Прозрение
Недели через две С. И. Мельников вызвал меня к себе в политотдел. Как всегда сосредоточенный, он молча пожал руку, указал на стул и так же молча пододвинул мне листок бумаги. "Перебрасывают на новое место?" - мелькает мысль, но, знакомясь с текстом, понимаю: дело куда серьезнее. Телеграмма из политуправления РККА указывала на пассивность политотдела корпуса в идеологической борьбе с врагом и требовала "прекратить крохоборчество", широко развернуть политработу среди войск противника и населения оккупированной им Маньчжурии в целях морально-политического разложения его фронта и тыла.
Отрываю глаза от телеграммы, гляжу на Мельникова. Он все еще молчит. Потом говорит:
- Принято решение создать при политотделе корпуса специальную пропагандистскую группу вот для этого, - и движением руки он указывает на телеграмму. - Кроме вас в группу намечены полковой комиссар Соркин и старший политрук Леванов. Они сейчас подойдут...
Услышав знакомые фамилии, я понял, что выбор этот не случаен. Каждый из нас - при том общем, что нас объединяло (все мы имели высшее политическое образование, преподавали в военных академиях), - как бы дополнял другого: Соркин был историком, Леванов - философом, мне же довелось изучать и преподавать историю Коминтерна, знакомиться с опытом революционной пропаганды, в частности республиканской Испании среди солдат Франко...
- Когда начинать и какова материальная база? - интересуюсь я.
- Монгольские товарищи в Улан-Баторе выпускают обращение к баргутам{2}. Две листовки подготовили и мы, - говорит Мельников. - Однако специально мы этим делом не занимались. Пока у нас, - он разводит руками, нет ни переводчиков, ни технических средств. Все в Чите. Из Москвы ожидаем звуковещательный отряд для ведения устной агитации.
Мы размышляли вслух. Прежде всего, наверное, надо подготовить листовки и разъяснить японским солдатам, какие цели преследуют их военные действия, кому они нужны и кому выгодны. Разъяснить, что на войне наживаются капиталисты, солдаты же проливают кровь, а их" семьи разоряются. Это с одной стороны. С другой - надо рассказать об освободительных целях советско-монгольских войск, убедить японских солдат в бессмысленности их жертв, призвать к отказу воевать, к сдаче в советский плен, где им гарантирована жизнь, гуманное обхождение, питание и медицинская помощь.
- Все это не вызывает возражений, - подытожил Мельников. - Но вам предстоит подумать, как донести эти бесспорные истины до сознания японского солдата. Нужно знать, к кому обращаешься...
- Без помощи штаба и политотдела тут не обойтись.
- Вам поможем, - обещает Мельников. - Мы попросим товарищей из Читы прислать необходимую литературу, разведотдел ознакомит вас с имеющимися у него данными...
Тем временем в политотдел пришли И. М. Соркин и И. В. Леванов. Мельников ознакомил их с телеграммой начальника политуправления РККА, и мы продолжили разговор - теперь уже вчетвером. Выясняется, что японцы уже не раз сбрасывали листовки над нашими окопами. Главным образом, конечно, порнографические, но были и такие, в которых утверждалось, будто не японские, а советско-монгольские войска нарушили границу. Листовки призывали красноармейцев бросать оружие, переходить в Маньчжурию.
Телефонный звонок прерывает нашу беседу. На проводе комиссар корпуса М. С. Никишев. Узнав, о чем у нас идет разговор, он просит не расходиться.
- Этот вопрос только что обсуждался у командующего, - едва отбросив полог палатки, говорит комиссар. - Товарищ Жуков считает очень важным, особенно теперь, после поражения японцев у Баин-Цагана{3}, рассказать солдатам противника о могучей силе советско-монгольских войск, убедить японских солдат, сколь бессмысленно для них проливать кровь на чужой земле, предупредить о неизбежной их гибели, если будут продолжать свое неправое дело.
Никищев сделал паузу. Я пытаюсь рассмотреть его в неверном свете палатки. Коренастый, среднего роста, с волевым загорелым лицом, в петлицах по одному ромбу. Говорит он четко, убежденно, доверительно.
Бригадный комиссар предложил нам всесторонне продумать вопрос о "прямой классовой пропаганде", адресованной японским рабочим и крестьянам в солдатских шинелях, выдвинуть лозунги и призывы, соответствующие конкретной обстановке. Он напомнил известные слова В. И. Ленина: "Путем агитации и пропаганды мы отняли у Антанты ее собственные войска"{4}.
Кто из нас не знал об этих славных страницах истории нашей партии! В годы гражданской войны и иностранной интервенции работа по разложению войск противника велась по прямому указанию и при участии В. И. Ленина. Для солдат Антанты политорганы Красной Армии издавали газеты, листовки, плакаты; во вражеские полки, рискуя жизнью, проникали красные агитаторы; в тылу врага работали подпольные большевистские организации; в политорганах армии создавались интернациональные отделы. Агитаторами русской революции становились многие пленные. Словом, революционная пропаганда оказывала огромное воздействие на войска интервентов: их моральный дух падал, они отказывались воевать против молодой Республики Советов. М. В. Фрунзе писал: "Кто своей настойчивой и упорной работой разлагал ряды врага, расстраивал его тыл и тем подготовлял грядущие успехи? Это делали политические органы армии, и делали, надо сказать, блестяще. Их заслуги в прошлом безмерны"{5}.
Приобретенный в годы гражданской войны опыт имеет непреходящее значение. Мы изучали его, всегда черпали из него все самое ценное, поучительное и сейчас решили прибегнуть к нему.
И вот мы трое - Соркин, Леванов и я - сидим в юрте. Сидим и молчим. Думаем. Как использовать оружие слова, которое доверено нам? Как сломить, подорвать боевой дух противника, как деморализовать его, чтобы помочь нашим бойцам победить малой кровью? Что должно быть главным в пропаганде среди японских солдат? А среди баргутов? Среди населения Маньчжурии? На каком "языке" разговаривать с ними со всеми? Что у каждого из них за душой и что - на уме? Поймут ли они все то, что мы хотим им сказать?..
Вопросов было много, ответы же - самые приблизительные. Но оставаться долго во власти сомнений и размышлений не приходилось: события торопили нас и надо было действовать. Начать решили, как нам казалось, с главного: с разоблачения той лжи, которую японским офицерам удалось вдолбить своим солдатам - будто границу нарушили не японские, а советско-монгольские войска. Стали писать листовку. Прошел час, другой... Пол в юрте завален разорванными и скомканными листами, густо исписанными с обеих сторон, мы уже взмокли от напряжения, но ни на йоту не сдвинулись с места. Нет, конечно, несколько вариантов было готово, но, положа руку на сердце, можно сказать, что ни один из них не удовлетворял никого из нас.