Обратная сторона Моссада. Признание израильского разведчика - Виктор Джон Островский

Ради чего нужно так стараться и пытаться остаться живым? Какой в этом смысл? Возможно, эти похороны самое лучшее, что со мной могло бы случиться. Я наконец-то снова стану послушным, и на этот раз — надолго.

Но я не был человеком, который ложится и играет роль мертвеца. Если есть шанс прорваться, я схвачусь за него, как бы мал он не был. И вот я стоял, сигарета почти выкурена, а я все еще не придумал, что же сказать Белле.

Я только надеялся, что она не бросит меня. Я бросил окурок в лужу и пошел вверх по лестнице, позвонил в дверь, и Белла, глянув в глазок, открыла мне. Она вошла передо мной в жилую комнату, на ней было белое платье, черные волосы блестели. Ее свежий, чистый запах еще сильней укрепил во мне чувство того, что я — грязный монстр.

На ее красивом лице не было улыбки. Казалось, что она уже давно не улыбалась.

Она села на софу, поджала ноги и скрестила руки на груди. Я чувствовал себя не в своей тарелке и в то же время знал, что это как раз то место, где я должен находиться. Все, что мне дорого, находилось в этой милой маленькой квартирке.

Я вспомнил, как увидел ее в первый раз. Мне было шестнадцать, и я встретил ее, когда она с одним моим хорошим другом шла мне навстречу. На ней был темно-синий свитер с поперечными белыми полосками и белая лента в волнистых черных волосах. Она еще не сказала ни слова, а я уже влюбился в нее. Теперь меня терзали угрызения совести за все то горе, которое я ей причинил. Я знал, что она видит меня насквозь.

— В чем же было дело? — спросила она ироничным тоном, как будто хотела сказать: «Почему ты не рассказываешь мне твою очередную новую историю?»

Я сел напротив ее. Я принял решение.

— Они уволили меня. Я чувствовал комок в горле, когда говорил. — Я больше не принадлежу к бюро.

Она смотрела на меня, не зная, как она должна это воспринимать. Она опустила ноги и нагнулась ко мне: — Они выгнали тебя? Зачем же тогда они приходили и разговаривали с тобой внизу?

— Кое-кто пришел и сказал мне, что для меня было бы лучше побыстрей покинуть страну.

Она встала и провела ладонью по волосам, будто бы она могла найти решение проблемы, которая внезапно свалилась на нее. — О чем ты говоришь? Уйти? Куда, почему, когда?

Я встал и подсел к ней. Я обнял ее. Она излучала что-то, что смягчало тупую боль в груди. Она вырвала меня из меланхоличного оцепенения, в котором я пребывал так долго. — Успокойся, все уладится.

Она оттолкнула меня. — Куда ты уйдешь? Что будет с нами? Я же тебе говорила, что так произойдет. О, эти твои так называемые хорошие друзья, эти Йоси, Хаим и все остальные. Что они сделают с тобой, если ты останешься?

— Я не знаю. Ты знаешь, что они могут сделать.

Белла знала мои политические взгляды, она даже была для меня своего рода путеводной звездой, когда я под давлением коллег начинал склоняться вправо. Но так как я все же не хотел ей показывать, насколько сильно она на самом деле права в оценке моих «друзей» из Моссад, я скрывал от нее большинство деталей политической «позиционной войны» в бюро.

Она упала на софу.

— Куда ты пойдешь?

— Я думаю улететь в Англию, а оттуда в США. Я пережду какое-то время у моего отца, а там посмотрим.

— Почему именно в Англию?

— Это самый дешевый перелет. И оттуда можно полететь чартерным рейсом в Штаты.

— И когда ты полетишь?

Я сел рядом с ней на софу и прижал ее к себе.

— Послезавтра.

Она прислонила голову к моей груди и заплакала. Я хотел приподнять ее лицо, чтобы поцеловать, но она не позволила этого.

— Я люблю тебя, Белла, — сказал я, и комок в горле стал еще толще. Я очень сильно прижал ее к себе. Сейчас я охотнее всего вообще не хотел бы ее отпускать. Я знал, что реальность оторвет нас друг от друга, и я не мог себе представить, на какой срок. В моем подсознании я даже не был уверен, увижу ли я ее вообще когда-нибудь снова. Я и не хотел думать, что на самом деле приготовил для меня Эфраим. Если это было что-то абсолютно ужасное, то он сказал мне об этом и дал мне шанс добровольно выбрать сотрудничество с ним.

Мы долго сидели на софе, обняв друг друга. Я знал, что она любила меня так, как я этого вовсе не заслуживал, и я любил ее больше всего на свете. У нас были две чудесные дочки, которые, я надеялся, сейчас спали. Квартиру, где мы жили, мы снимали, и кроме машины и некоторой мебели у нас мало что было. Зарплата в Моссад была неплохой, но не позволяла роскоши. Роскошь была предназначена для «добывающих» агентов «в поле», на заграничной службе, — не для семей.

Пятница, 28 марта 1986 года

Я рано встал и принял душ, пока мои дочки не проснулись. Я хотел разбудить их поцелуем и показать им, как много они для меня значат. Я был в состоянии человека, который знает, что скоро умрет, и смирился с этим.

Меньше чем через час после того, как я прицепил на машину табличку «Продается» и поставил ее на углу напротив дома, зазвонил телефон.

Молодой мужской голос произнес:

— Я звоню по поводу машины.

— Что Вы хотите узнать?

— Сколько она стоит?

— Шесть тысяч американских долларов, — сказал я, пытаясь сдерживать смех.

— Могу я ее посмотреть и проехаться на ней для пробы?

— Конечно, когда это Вас устроит? У меня много дел…

— Через двадцать минут.

— Великолепно, встретимся возле машины.

— Меня зовут Боаз, а Вас?

— Виктор, меня зовут Виктор.

— Пока. Я был уверен, что это кто-то из людей Эфраима, который хотел купить машину просто для того, чтобы дать мне денег на полет. Весь этот цирк был затеян потому, что телефоны офицеров Моссад очень часто прослушивались службой внутренней безопасности Моссад. Я знал, что они там