Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Но я отвлекся…

Вас, наверное, удивляет, чем же бульварное чтиво помогло мне и моему интеллектуальному развитию. Отец называл его «мусором», и, хоть мне и неприятно это признавать, старик был прав где-то на 99 %. Но вот что скажу я.

Хоть бульварное чтиво и было мусором, оно заставляло людей читать. Молодежи, жаждущей нелепых, неуклюжих, неровных, полных клише рассказов, чтобы удовлетворить свой интерес, приходилось, читать слова и предложения. Аудитория из-за этого становилась грамотнее, а небольшой ее процент даже переходил на что-то-то покачественнее.

Теперь посмотрим, что с тех пор изменилось. В конце 1930х рынок наводнили комиксы, палп-журналы уступили в борьбе. Из-за Второй мировой начался дефицит бумаги – и их позиции ослабли еще больше. Приход телевидения добил остатки палп-журналов (за исключением, как это ни удивительно, научной фантастики).

В общем за последнюю половину века наметился переход от слова к картинке. Комиксы повысили уровень просмотра и снизили уровень чтения. Телевидение довело эту тенденцию до предела. Даже глянцевые журналы вымирали из-за конкуренции со стороны журналов с картинками 1940-х и появившихся позднее журналов для девочек.

Короче говоря, эпоха бульварного чтива стала последней, когда подросткам, чтобы дорваться до примитивных сюжетов, приходилось быть грамотными. Теперь это в прошлом, и тинейджеры не сводят остекленевших глаз с телевизора. Результат налицо. Истинная грамотность стала утраченным искусством, а нация неуклонно «отупляется».

Мне тяжело это видеть, и, оглядываясь на времена бульварного чтива, я тоскую не только по своей юности, но и по обществу.

Я начал писать в 1931 году, в одиннадцать лет. Тогда я не писал научную фантастику, а взялся за кое-что попримитивнее.

До периода бульварного чтива существовала эпоха «грошовых романов»[25]. Я застал самый ее конец. Когда отец приобрел первую кондитерскую, он продавал в ней старые пыльные потемневшие книжки в мягких обложках о Нике Картере, Фрэнке и Дике Мерриуэлле.

О каждом из этих персонажей – и, полагаю, множестве других – выходили десятки и десятки книг. Ник Картер – детектив и мастер маскировки. Фрэнк и Дик Мерриуэллы – истинно американские мальчишки, постоянно побеждавшие в трудных бейсбольных матчах во имя старого любимого Йеля. Я их ни разу не читал. Отец категорически запрещал, а когда он наконец разрешил приобщиться ко всякому мусору, тех грошовых романов уже не осталось.

Были «серии» – книги в твердых обложках с каким-нибудь центральным персонажем, о котором постоянно выходили новые истории. Какие-то серии предназначались для очень маленьких детей, например книги о Банни Брауне и его сестре Сью (в детстве я даже читал одну или две), а для детей постарше – о близнецах Боббси, о приятелях Дэйруэлл, о Рое Блейкли, о Роппи Отте и так далее. (Такие книги просуществовали многие десятки лет – особенно о братьях Харди и о Нэнси Дрю.)

В дни моего детства наибольшей популярностью пользовалась серия о братьях Роверах. В книге «Братья Роверы на Великих озерах» («The Rover Boys on the Great Lakes») промелькнула девушка по имени Дора – такого примитивного примера «романтического интереса» я больше нигде не замечал. У нее была дружелюбная, но беспомощная мать, становившаяся постоянной жертвой скользкого мошенника мистера Крэбтри. Там присутствовала и более отъявленная парочка злодеев, отец и сын (хотя папаша в итоге исправился).

Начиная писать, я прямо и даже слепо подражал этой книге. Я назвал ее «Гринвилльские приятели в колледже» («The Greenville Chums in College»).

А теперь вопрос: почему я начал писать?

Я часто рассказываю о своих первых шагах и говорю обычно, что мне не нравилось жить без постоянного чтения, довольствуясь только книгами, которые приходилось возвращать в библиотеки, или журналами, которые приходилось возвращать в кондитерскую. Мне пришло в голову сделать копию книги и оставить себе. Для этого я выбрал издание о древнегреческой мифологии и уже через пять минут понял, как это непрактично. И тут наконец меня посетила другая идея – писать для постоянной библиотеки собственные книги.

Это, несомненно, одна из причин, но к ней вся мотивация не сводится. Должно быть, меня просто неодолимо тянуло выдумывать истории.

А почему нет? Многих людей тянет выдумать истории. Это наверняка распространенное человеческое желание – неприкаянный разум, таинственный мир, ощущение соперничества, когда историю рассказывает кто-то другой. Разве у костра не рассказывают истории? Разве множество общественных мероприятий не посвящено воспоминаниям? Разве нам всем не нравится рассказывать о том, что произошло на самом деле? И разве эти истории неизбежно не приукрашиваются и не улучшаются, пока совсем не утрачивают всякое сходство с реальностью?

Можно представить, как первобытные люди сидели у огня и рассказывали о великих охотничьих подвигах, нелепо преувеличивая истину, но никто не задавал лишних вопросов, потому что и сам готовился столь же красочно солгать. Особенно лихую историю будут повторять еще долго и припишут какому-нибудь предку или легендарному охотнику.

Неизбежно, если кто-то будет рассказывать особенно хорошо, на его талант появится спрос во время досуга. Возможно, за действительно интересную байку даже наградят куском мяса.

Естественно, тогда рассказчик постарается сочинять больше, лучше и увлекательнее.

Не знаю, какие тут могут быть сомнения. Большинство рождается с тягой рассказывать истории, а если это в должной степени сочетается с талантом и желанием, подавить ее уже невозможно. Так и было в моем случае.

Я просто должен был писать.

«Гринвилльских приятелей в колледже» я, конечно, так и не закончил. Написал восемь глав и иссяк. Потом попробовал написать что-то еще, а когда снова выдохся, попробовал что-то еще, и так в течение семи лет.

Писать было волнительно, потому что я никогда не планировал наперед. Я сочинял на ходу, и это очень напоминало чтение книги, которую я еще не написал. Что случится с персонажами? Как они выберутся из этой передряги? Ради этого волнения я и писал в те ранние годы. И даже в самых безумных мечтах не представлял, что мои вещи опубликуют. Я писал не из-за амбиций.

На самом деле я до сих пор пишу именно так, сочиняя на ходу, с одним важнейшим исключением. Я узнал, что нет смысла придумывать по мере продвижения, если у истории нет четкой и определенной развязки. В ранних рассказах я выдыхался потому, что ее не было.

Сейчас я придумываю проблему, а потом решение для этой проблемы. Затем начинаю писать, сочиняя на ходу, тем самым сохраняя волнение от