Сергей Есин - Дневник, 2006 год
А уже в 2 часа звонок от Стояновского. Он позвонил мне на сотовый телефон, наверное, с городского, служебного, позабыв, что только что меня сотовой связи лишили, перестав выдавать карту на тариф стоимостью в 20 у.е. Миша говорил в обычной своей плачуще-сочувственной манере. Как раз сегодня я думал о том, что всё в Литинституте, вся нахлынувшая атмосфера напоминает мне что-то хорошо знакомое: те же тихие, деликатные голоса, та же мягкость, а за ними — жесткий, непоколебимый бюрократический порядок — ничего чужим, утаптываем свое место.
Миша передал мне, что БНТ, Цареву и СП. хочет видеть какой-то инспектор РУБОПа — непременно сегодня. Миша у нас связной по неприятностям. Ничего, чего мне стоило бы бояться, нет. Хотя живем в Шемякиной стране, и недругов у меня — от бывшего председателя комиссии по помилованию до членов Общественной палаты — тьма. Трясешь-трясешь память, но ничего, чем мог бы заинтересоваться РУБОП, не находишь. Представляю, как трухнул наш ректорат, млеющий от любого звонка сверху и пугающийся любой бумажки, которую готов, не читая, принять к исполнению. При этом М.Ю. прекрасно знал, что я сегодня вечером улетаю. Но всё же, вместо того, чтобы отбиться самому, позвонил и спросил, не смогу ли я прибыть к трем часам в институт. В это время я жарил мясной фарш с луком и варил макароны «Мокша», чтобы оставить нахлебникам. И ответил: «Нет, не могу, раньше четверга никак не могу».
Меньше чем за час — вот так привыкают к жизни простых, несановных людей — без машины, на метро и автобусе, добрался до Внукова. Видимо, многие рассчитывали на московские пробки, на заторы — приехали раньше назначенного для всех срока. Вот особенность клуба: не только мимолетное удовлетворение от встречи, но еще и предвкушение разговоров со знакомыми людьми, обмолвок, общности, объединения мысли. Долго сидели, пили кофе (а я шоколад), разговаривали. О чем? — о своем и об общем. Лена Богородицкая, ее муж Андрей, совершенно замечательный редкого внутреннего спокойствия мужик; как с такими мужиками и бывает — он платил; сидели за столом Вера Голубицкая и Геннадий Петрович Воронин.
А потом я вдруг вгрызся в Н.И. Рыжкова. Здесь свой сюжет. Уже несколько дней у меня восьмой номер «Нашего современника» с моим дневником. (Я опять сожалею, что не видел гранок и в тексте осталась совершенно не нужная, и в цельном контексте даже подлая — потому что из чужих уст — инвектива против Руслана и Андрея, людяей, которым я многим обязан.) И вот, проглядывая еще раз журнал, наталкиваюсь на огромный очерк «Суверенитет по-прибалтийски» Николая Рыжкова. Я сначала даже растерялся: тот ли Рыжков? Вперился и за утро, еще не поднимаясь с кровати, все прочел.
Больше всего меня интересовало два вопроса: как возник импульс и кто помогал собирать материалы? С этого я и начал.
Весь длинный разговор пересказывать нет смысла, это не мои материалы и не мои наблюдения. Здесь интересные сведения о начале Азербайджано-армянской войны, ощущения очевидца, детали, которые невозможно выдумать и из которых состоит «подводная часть» истории. Потом разговор перешел на диссидентов, на ситуацию, предшествующую развалу СССР, на землетрясение в Армении, разговор И.И.Рыжкова с премьер-министром Швеции по еврейским выездам. У Н.И. интересные данные по геноциду и холокосту в Прибалтике. Попили еврейской кровушки просвещенные и цивилизованные эстонцы, латыши и литовцы. Н.И. приводит любопытнейшие рассуждения и документы о Клайпеде, когда-то Мемельском крае. Боже мой, сколько же эти безумные, самоуверенные демократы отдали добытого и завоеванного нашими предками и тяглом народа!
А что же — полет? Полет как полет. Новенькая, с иголочки, международная часть Внуковского аэропорта. Я с любопытством наблюдал: снимут ли девочки на контроле ботинки с бывшего и узнаваемого премьер-министра? Сняли.
Пропускаю сам полет. Перескочу к главному. С аэродрома нас сразу повезли на остров Хортицу, в ресторан, где Кучма встречался с Путиным.
Хозяином сегодняшней встречи был А.В. Богуслаев, директор огромной фирмы ЗапорожСич. Это огромное экономическое княжество, каких было много в СССР, со своими заводами, базами отдыха, своими пароходами на реке, своим самолетом, регулярно летающим в Москву, со своими даже телевизионными станциями и вещанием по всей области.
Ресторан огромный, пустой. Церемония ужина была не очень длинной; по моим сведениям, оказались невостребованными несколько мясных перемен. Но — если бы я знал названия всех блюд, которые подавали! Не знаю даже, с чем их сравнить. Уж во всяком случае не с Кремлем, с его скучной едой. Может быть, эта пышная и разнообразная еда конкурирует с лучшими кухнями мира, а я просто об этом не знал? Какое сало трех сортов, какие фаршированные щуки и жареная рыба, какие колбасы, какие блинчики с красной икрой, малосольные огурцы, какие меды и взвары… На слове «взвар» понял, что повторяю экстатическую интонацию Гоголя. Я не думал, что у его литературного описания — гастрономическая фантазия — нет. Я о том, что застольная, сложнейшая и тихая жизнь, не обмелела с годами. Застольные речи пропускаю. Всё, естественно, держится на невероятном авторитете Н.И. Рыжкова и спокойном мудром Л.И. Абалкине.
Поселили в очень неплохой гостинице. Раньше это было общежитие областной Партшколы.
12 сентября, вторник. Вчера, мельком, светящимся на ночной реке пунктиром видел Днепрогес — легенду минувшей советской жизни. Сегодня в программе и посещение заводскою музея, и посещение Днепрогеса, и прогулка по реке, и заседание Клуба.
Понимаю, что я последний летописец минувшего. Но чтобы всё описать подробно и увлекательно — на это боюсь, надо жизнь положить и иметь несколько помощников.
Сначала, тем не менее, общие наблюдения. В моем сознании Запорожье с его Днепрогэсом — вечный город, потому что слышу о нем с детства, с первого класса, а широкая картинка с линейным урезом плотины — чуть ли не из букваря. Но все не совсем так. Напротив Днепровсккх порогов стояла Александровская крепость, построенная по приказу Екатерины. Лишь в советское время, по плану ГОЭЛРО, поставили чудо-плотину и возле нее сад-город. План этого рабочего соцгорода — замах в будущее — получил золотую медаль на Парижской выставке.
Потом я видел город с реки — фантастический частокол фабричных труб, марсианская картина. Пейзажи Запорожья вошли в романтические городские кадры «Весны на Заречной улицы», кинематографисты знают, что и как выбирать. Желто-зеленое облако, поднимающееся над городом, — шесть или семь огромных заводов: сталелитейные, какой-то химический. Город стоит под вектором основных ветров. Экология ужасная. Дома вроде бы планировали ставить на другом берегу. Сталин спросил: «Сколько рабочие будут ездить до работы?» «Сорок-сорок пять минут». «Надо не больше пятнадцати». Мысль верная, но Сталин, говорят, ткнул пальцем. Никто не спорил. Впрочем, на Сталина стараются сейчас свалить всё.