Георгий Литвин - На развалинах третьего рейха, или маятник войны
Бурденко частенько подсмеивался над изобретательской страстью Зауэрбруха. Тот не обижался, знал, что от острого язычка знаменитого хирурга пострадали многие коллеги. Одна шутка особенно осталась в памяти. Однажды Бурденко нагрянул в институт ночью. С ходу ворвавшись в свой кабинет, он оторопел: на его белоснежном диване, не раздеваясь, спал ординатор из Оренбургской области, пожилой сельский врач, а на столе, под лампой, прямо на диссертации его ученика Соломона Фрейберга «О гемофилии», были разложены для просушки его портянки. Узнав, что ординатору негде жить, он на другой день в Моссовете добыл для него временное жилье.
А вот над Фрейбергом не упустил случая пошутить, зная, что от диссертации на эту тему толку мало, гемофилия — болезнь неизлечимая. На общем факультетском собрании, рассказав об этом случае, Бурденко как бы мимоходом заметил: «Не знаю, какова будет отдача от диссертации Фрейберга, но что портянки на ней можно сушить — уже доказано». Все смеялись, диссертант же громче всех.
На этом же диване частенько ночевал и немец Зауэрбрух. Они оба с Бурденко словно предчувствовали, что придется заниматься военно-полевой хирургией. Оба начала пристально изучать труды великого Пирогова, оба затем успешно применили основные принципы организации военно-полевой хирургии… Но в то время они еще не знали, что их навсегда разлучит война, поставив по разные стороны фронта. Однако в конце тридцатых годов между ними уже пробежала волна холода.
Вскоре каждый из них получил свое назначение: Бурденко стал главным хирургом Красной Армии, Зауэрбрух — гитлеровской. Дружбе двух выдающихся хирургов пришел конец. Но я даже и предположить не мог, что когда-нибудь эта история получит свое продолжение. Но чего не бывает в жизни, а в годы войны — особенно. Бурденко никогда больше не суждено было встретить своего бывшего друга, а мне — пришлось. Берлин, май 1945-го. Повержен рейхстаг. Мы с группой медиков ждем, когда из подвалов выведут гитлеровскую медицинскую службу. И вот тогда я увидел Зауэрбруха. Он обреченно шел в толпе, вдруг поднял голову, обвел всех мутным взглядом, мы встретились глазами, но в них не промелькнуло никакой искры — он меня не узнал. Вернувшись в Москву, я рассказал Николаю Ниловичу об этой встрече. Он долго молчал, потом вымолвил: — Какой талантище пропал. Мог бы служить всему человечеству, а служил Гитлеру. Вскоре мне предстояла поездка в Берлин. Бурденко попросил меня зайти к нему. С некоторым смущением он протянул сверток.
— Найди Зауэрбруха. Он, наверное, голодает. Передай ему. Тут ветчина, консервы из моего пайка. Я обещал выполнить его просьбу. Так судьба еще раз свела меня с Зауэрбрухом. Он не был замешан в преступных опытах гитлеровских эскулапов, к ответственности его не привлекали. В послевоенном разрушенном Берлине была острая нужда в медиках, и ему доверили руководить хирургической больницей. Зауэрбрух и в такой обстановке проявил свои организаторские способности. Сейчас много говорят о методе Святослава Федорова, а ведь именно Зауэрбрух успешно применил такой метод еще в те времена. Больных в его клинике оперировала бригада врачей — каждый выполнял свою часть. Так еще никто в мире не оперировал.
Мы встретились, Я напомнил ему о нашем знакомстве, о Москве, о Бурденко. Взгляд его оживился:
— Неужели он вспомнил о нашей дружбе?..
Я молча передал Зауэрбруху сверток. Он отвернулся и… заплакал. Потом дрожащими руками достал из шкафа шприц и прямо через брюки ввел себе морфий. Мне нечего было сказать. Мы попрощались. И больше никогда я его не видел. О последнем эпизоде я ничего не сказал Николаю Ниловичу. Язык не повернулся…
На этом Владимир Васильевич Кованов закончил свой рассказ. А мне подумалось: кто же нанизывает цепочку нашей судьбы? Бог? Время? Или мы сами? Где та грань, за которой мы не властны распорядиться своей жизнью, и плывем туда, куда несет нас бурный поток событий? И не свернуть, не выплыть на спасительный берег, как бы ты ни барахтался, ни рвался среди жестоких и холодных волн судьбы.
Мог ли Зауэрбрух изменить обстоятельства? Наверное, да. Этот умный и проницательный человек должен был видеть, в какую пропасть ведет Гитлер немецкий народ. На худой конец он мог бы эмигрировать и свой блестящий талант отдать развитию мировой медицины. Не сделал этого.
И все-таки мне не верилось, что такой выдающийся человек, как Зауэрбрух, мог безоговорочно смириться со своей ролью в гитлеровском рейхе. Решила поискать какие-либо сведения в исторической литературе. И вот удача. Известный военный историк ГДР фон Витцлебен в свое время установил, что доктор Зауэрбрух был связан с участниками заговора против Гитлера, выступившими 20 июля 1944 года. В случае успеха заговора Зауэрбрух должен был по радио сообщить немецкому народу о находке врачей антифашистов, которые обнаружили историю болезни Гитлера, лечившегося во время первой мировой войны не от ранения, которым он так гордился, а от сифилиса, что, вероятно, сказалось на его психике. Заговор провалился. Зауэрбрух остался на своем посту. О его участии гестапо не подозревало.
Служили два товарища… Один — своему народу, светлому делу, ясной цели; другой, хотя и вынужденно, — бесчеловечному тарану и его преступным устремлениям. А что в финале? Бурденко оставил после себя добрую память. Он был организатором Академии медицинских наук, его именем названы нейрохирургический институт АМН, улица в Москве, госпиталь, больница на его родине — в Пензе. Имя Зауэрбруха чаще всего историки вспоминают в связи с Гитлером. К сожалению, мало кто знает о его участии в заговоре против фюрера. Силой обстоятельств он был вынужден до конца служить преступному режиму.
Впрочем, кое-кто может сказать: кому теперь интересно, как блестящий ученый-медик с мировым именем стал наркоманом? Дела давно минувших дней. Но я бы не спешила предавать забвению эту печальную историю. Разве сейчас перед каждым талантливым человеком, в какой бы стране он ни жил, не стоит извечный вопрос: кому ты служишь? Народу или господарю, который попирает этот народ? Будут ли дети гордиться твоим именем или стыдиться его? На что потратил свой талант: на добро или зло? И никуда не убежать, не деться от этих проклятых вопросов»…
Хотелось бы затронуть и еще одну тему. Она также поможет нам прояснить важный вопрос сталинской жизни и смерти. Речь пойдет о Василии Сталине, младшем сыне вождя. С ним я виделся в Берлине в 1946 году.
Военно-воздушный отдел занимал в то время целый квартал коттеджей, где удобно размещались службы и жили семьи офицеров. Однажды я шел с одним старшим лейтенантом, бывшим летчиком-истребителем. В начале войны он был тяжело ранен в воздушном бою в обе ноги. Фактически он почти всю войну лечился в госпиталях. К летной работе по возвращению в строй его больше не допустили и теперь он служил диспетчером в службе военных перевозок при нашем отделе. Штаб Советской военной администрации имел в своем распоряжении самолеты «Ли-2», которые совершали полеты в СССР и обратно, и «По-2», которые перевозили начальство по территории нашей зоны. Кроме того, отдел авиаперевозок имел связь со штабом 16-й воздушной армии, который размещался в городе Вердере. Он же поддерживал прямую оперативную связь с международным центром воздушной безопасности в Берлине, который размещался в здании Контрольного Совета в американском секторе. Такая четко налаженная служба была жизненно необходимой, так как воздушное движение было довольно интенсивным: в Берлин по трем воздушным коридорам на определенных высотах летали самолеты союзников, и были случаи их столкновения с трагическим исходом. Мы, разговаривая, шли к дому, где размещался штаб отдела. Перед штабом на тротуаре стояли генерал Куцевалов и неизвестный мне молодой авиационный генерал. Вдруг старший лейтенант негромко сказал: