Лидия Чуковская - Л. Пантелеев — Л. Чуковская. Переписка (1929–1987)

6/IX 77.

Дорогой Алексей Иванович.

Мне тоже очень жаль, что «Седовласого мальчика» в сборнике нет. Даже более жаль, чем своей работы — к своему отсутствию

я уже как-то привыкла, а к Вашему и привыкать не хочу… А все-таки я рада, что сборник воспоминаний о К. И. вышел; и Вы там присутствуете, хоть и не в полную силу, и еще кое-кто ценный, и, сказать правду, главная радость: Люша освобождена! У нее уже все позади: и составление, и редактирование, и разговоры с издательством и добыча экземпляров и их рассылка. Теперь на ней осталась Чукоккала.

Между прочим, я только недавно вспомнила (в связи с Чукоккалой) одну стихотворную строчку:

_____________________

Напишите мне поскорее, в больнице Вы или дома?

Володю я видела, он провел у меня целый вечер — неделю назад. Ни о Вас, ни о статье ни звука… И я молчу. Есть ли надежда, что Вы не потеряете друг друга, что все зарубцуется?

8.IX.77.

Дорогая Лидочка!

Я писал Вам, что нет молодых друзей, способных съездить в Комарово на кладбище. Такой друг нашелся. Он приезжал очень издалека, отпущенный навестить могилу отца. Не виделись мы с ним 8 ½ лет. Перед отъездом он позвонил Элико и сообщил даты рождения и смерти С. С. Гитович. На могильном камне высечено:

Недавно я (в пятый, кажется, раз) перечитал Вашу «Туею» (и читал молодому другу — вслух). Вот кто мастер литературного портрета — Вы, дорогая Лидия Чуковская!

Ленинград. 28.IX.77.

Дорогая Лидочка!

Машу отпускают лишь на побывку — на 2–3, а бывает и на 4 дня. Читает немного. Но стихи — каждый день и помногу. И просит новых.

Только сейчас я понял, как много зла сделала в Машиной судьбе школа. Она очень хорошо читает «Крестьянский грех» Некрасова. Но недавно призналась:

— Все-таки они занудливые, эти стихи.

Да, тенденция, которую всячески подчеркивали школьные учебники и школьная программа, — лезет для нее на первое место в этой прекрасной балладе.

Читает и второсортных и третьесортных поэтов. Но когда читает, скажем, Огарева, радуюсь, что это те стихи, которые любил Бунин (во вкусе ведь Вы ему не откажете). И из К. Р.[560] читает не худшее.

С В. И. Глоцером мы поддерживаем переписку. По-другому не скажешь. Относительно же его статьи — вот что я недавно обнаружил: с апреля, т. е. почти полгода, я ни разу не перечитал эту статью. Не возникало желания.

Перед тем как я лег в больницу, мне звонила редактор Шнитникова (о ней В. И. в свое время сказал мне: умная, милая, интеллигентная). И вот что она мне сказала:

— А. И., я перечитала буквально все, что было написано о Вас, начиная с Чуковских, Горького и Маршака и кончая Путиловой, Сарновым и пр. И должна сказать, что нет второй такой скучной и неоригинальной работы, как статья Глоцера.

Каково мне было это слушать? Она сказала, что «из уважения ко мне они статью примут». Думаю, что я поступил правильно, попросив ее сделать все возможное, чтобы статья стала лучше, ярче. То есть попросить автора поработать.

_____________________

Кто написал стихи о седом мальчике?[561] Среди десятков вариантов у меня был и «Седой мальчик». Но взял я «Седовласого». Почему? Стоит задуматься. Седовласый — уважительно, почтительно, почтенно. И удар — на этом слове. Седой же мальчик — ударение на мальчике. Значит белоголовый мальчик, мальчик-альбинос. В стихах по-другому. Там — контекст.

20/X 77.

Дорогой Алексей Иванович. У нас на даче бедствие — крысы. Обглоданы в комнатах все пороги. По ночам скребутся когтями и грызут, грызут. Я чувствую себя настоящим епископом Гаттоном[562]. Но теперь за них возьмется Люша и им настанет конец.

О «Седовласом мальчике» и о седом. Оба определения естественны — каждое на своем месте, «…к седому мальчику с душою нежной» обращалась дама лет 58, когда К. И. было 38–9 и он только начал седеть. Для нее (она и выступала в литературе под мужским псевдонимом[563]) К. И. был седым — седеющим — мальчиком. А у Вас возрастные соотношения иные. Потому «седовласый» в Вашем случае естественен.

Все, что Вы пишете о Машеньке, огорчительно. Надеюсь только на то, что болезнь как пришла внезапно и невесть откуда, так и уйдет. Потребность в стихах — прекрасный знак и большая надежда. Судя по списку читаемого ею, она хочет, как и все в юности хотят, стихов наиболее эмоционально наполненных. Я помню, как в отрочестве любила Бальмонтовскую Чайку: «Чайка, сизая чайка с какими-то криками носится» и мне казалось, что лучше этого ничего и на свете нет. И К. Р. «Отворил я окно, Стало грустно невмочь, Опустился пред ним на колени…» Любовь к сдержанному, строгому стиху приходит позднее.

Удалось ли Вам (в лавке[564]) достать книгу Анны Ахматовой «О Пушкине»?

4.11.77.

Машу на праздники отпустили домой. Третьего дня у них в клинике был октябрьский вечер, ее просили читать стихи. Я посоветовал прочитать 4 главки из «12» Блока. Но она передумала и читала другое: Цветаеву («Генералам 1812 года»), Ходасевича, Пастернака, Ахматову, Киплинга, Мандельштама, Гете и Гейне по-немецки. А блоковское прочла «Поздней осенью из гавани»…

Не поможете ли Вы нам с Машей понять пастернаковские строчки:

Ахматовскую книгу о Пушкине я, конечно, прочел сразу же, как она попала в мои руки.

Знаете ли Вы книгу стихов Татьяны Гнедич?

22/XI 77. Москва.

Дорогой Алексей Иванович. Строки Пастернака:

значат, я думаю, вот что: когда в комнате нетоплено, холодно, то на стекло — изнутри — намерзает иней, прежде всего — возле деревянной крестовины и этим сужает, «сдавливает», окно и вид из окна. Так я понимаю эти строки. Но кроме того я думаю, что в стихотворениях Пастернака не следует доискиваться до смысла отдельных строк, вырванных из текста. У него бывают строки — мазки на картине; отойдешь от картины на 3 шага, видишь ее всю и она вся понятна. А подойдешь вплотную, рассматриваешь отдельный мазок, и — не понять, к чему он. Смысл же есть всегда, только Пастернак не всегда утруждает себя разъяснением. Он пишет, внутренне предполагая, что читателю и без него известна суть, и сам он говорит по «поводу». В стихотворении «Никого не будет в доме…» он не сообщает, например, что это — его разрыв с женой («прошлогоднее унынье» и «вина») и появление новой женщины, на которой он вот-вот женится: «ты, как будущность, войдешь». «Сюжетная основа» как бы предполагается известной. Весь его «христианский цикл» был бы загадочен (почти весь), если бы Пастернак не предполагал жизнь Христа читателю известной.