Свой голос - Коллектив авторов -- Детская литература
Они снимают серпы, воткнутые в один из опорных столбов виноградника, и принимаются за работу (клевер растет тут же, под шпалерами).
Дядя Нор то и дело останавливается и, вонзив серп в землю, что-то горячо рассказывает Шаиму. Шаим слушает его, тоже воткнув серп, по примеру собеседника, в землю, но не забывает исподтишка поглядывать на Санобар-апу, устроившуюся с книгой в глубине сада.
Мы с Тилло налаживаем мопеды к дороге и невольно вслушиваемся в слова дяди Нора.
— ...Были мы примерно вашего же возраста. Шли последние годы войны. Тут тебе и учеба в школе, и работа в колхозе, и еще заботы о хлебе насущном... Знай, брат, вертись. Не до развлечений нам было, смеха и шуток. Когда говорят детство, я вспоминаю, как мы подбирали колоски в пустом поле, как косили в предгорье хлеб. А нынешние как сыр в масле катаются, на всем готовеньком живут. Потому, наверное, и учатся кое-как. (Тут Шаим сконфуженно роняет голову, видно, вспомнил парень о своей учебе. Но дядя Нор не замечает этого, кажется, что он разговаривает сам с собой.) Прямо такой уж тяжкий труд — задать корм скотине! А эти двое — шайтаны из шайтанов! Они думают, что способны обвести меня вокруг пальца. А я сам, представьте, был хват, каких поискать! Помню, аж до самого Бурамакы́ра на покос ходили. Спишь ночами, кажется, луна к самому твоему изголовью скатилась. Такие красавицы работали с нами, Шаимбай, такие красавицы, ты и не представляешь. Теперь у них по четверо-пятеро детей. И янгу вашу я там повстречал, можешь спросить у самой.
Шаим и не слушает дядю Нора, мысли его совсем о другом. А глаза — в конце сада...
Мы выводим мопеды на улицу.
— Вы там на консультациях не ударьте лицом в грязь! — доносится следом. — Эх, не довелось мне погулять в вашем возрасте! Уж я бы показал! Огонь я был джигит, Шаимбай, огонь!
Мы оставляем Шаима в пекле этого огня. Но и у нас еще не полная свобода: по пути к стадиону нас ждет еще одна преграда.
Услышав треск наших мопедов, Балта-фронт, который, по своему обыкновению, дремлет на супе, неожиданно вытягивает палку, как шлагбаумом перегораживая дорогу.
Балта-фронт целыми днями обретается на этой супе, что возведена на углу нашей улицы. Он останавливает каждого прохожего, чтобы попотчевать его своими фронтовыми историями: как он прошел огонь и воду и жив остался, только незначительно ранило в ногу, и он попал в госпиталь. Там за ним ухаживала голубоглазая, златоволосая медсестра, и она всегда шептала ему, наклонясь, на ухо: «Я тебя люблю, черноглазенький...»
Странный человек этот дядя Балта. Только о фронте и говорит, будто вся его жизнь там и прошла. Любой разговор он немедленно поворачивает к своим фронтовым воспоминаниям: «Вот лежим мы как-то на передовой...», «Что бы вы ни говорили, дружище, фронт — это фронт и есть. Помнится, однажды на подступах к Берлину...» «Вы меня, конечно, извините, приятель, что прерываю вас, но послушайте, что я скажу. Был у нас на фронте капитан...», «Окопов ты не видал, племянничек, окопов! А то бы не говорил так. Бывало, мы...».
Балта-фронт способен одну и ту же историю рассказывать совершенно по-разному. То, глядишь, он сам главный герой приключения, то — его друг грузин Гура́м.
Балта-фронт долго работал в колхозе, был садовником, но об этом он почти не вспоминает. Лишь изредка похвалит свой сад или огород.
А сад дяди Балты, я считаю, заслуживал быть включенным в число лучших, охраняемых государством садов. Но увы!..
Здесь было столько деревьев, что даже в самый жаркий полдень не падал кружочек солнечного света. Говорили, что здесь растут все виды плодовых, какие только водятся в Средней Азии. Получал Балта-фронт после войны саженцы и из Грузии, от своего друга Гурама... Он к ним прививал наши, узбекские, сорта груш, яблок, ягод...
Познакомиться поближе с этим садом нам так и не удалось. По нему всегда гулял, грозно рыча, громадный волкодав Алапа́р...
Как бы проскочить сегодня мимо Балты-фронта без задержки?
— Эй-эй, тормози свою тарахтелку, не то палку сломаете! — кричит Балта-фронт еще издали. — Разбойники, грабители! — начинает он укорять нас, едва мы останавливаемся. — Черешню всю оборвали — я молчал. Ранние яблоки растащили — я молчал. (А молчал он потому, что мы так и не смогли — сколько ни старались! — добраться до этих черешен и яблок: Алапар не пускал. Но вот он-то уж как раз и не молчал, не надо бы лгать!) Стекло на окне камнем разбили — ничего не сказал. А вчера старуху мою до смерти напугали — куда это годится? Лежит в постели, в себя не может прийти!
Сказать честно, обстреливали камнями яблони, да, это правда, но чтобы старуху пугать...
— Вот увидите, завтра приду в вашу школу, все расскажу сыну Хайдара-конюха! Уж он-то вправит вам мозги, шайтаново отродье, будете помнить!
Сын колхозного конюха с многолетним стажем Хайдаров преподает у нас физкультуру. Но вся кишлачная детвора дрожит перед ним не потому, что он учитель, а потому, что он еще милиционер, из тех — не знаю, как они называются, — которые должны следить за поведением ребят во внешкольное время.
— Пропустите нас, дядя Балта. Мы больше не будем, — говорю я, зная, что он немного благоволит ко мне. — Мы на консультацию опаздываем.
— А, это другой разговор, — неожиданно смягчается Балта-фронт. — Тебе можно верить, ты книжки читаешь. Тебя я пропущу. Только скажи мне, читал ты «Минувшие дни» или нет? Книгу Джулкунба́я?
Я с готовностью киваю, но, к сожалению, от этого шлагбаум перед нами не спешит открыться. Балта-фронт принимается вспоминать, как он со сверстниками читал «Минувшие дни» («Вот это книга так книга!») при свете керосиновой лампы на пустыре, где сейчас стоит дом дяди Нора.
— А какой у нас был сад в те времена! — незаметно переходит Балта-фронт к другой теме. — Росли у нас яблоки, гранаты — не меньше вашей головы! Мы их с отцом на продажу выносили. Так к нам весь базар сбегался, чтобы хоть парочку успеть купить. А парочка их — это все твои три килограмма! Располагался базар тогда, — он мельком взглядывает на Тилло, — рядом с домом Кадырба́я. Такие на нем были ряды, такие ряды! Тополя в те времена достигали небес, а чинары такие огромные, что под ними мог расположиться отдохнуть целый кишлак! (Будто сейчас наши тополя