Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова
– Ты знаешь, что Дуб на базар собрался? Через три дня, перед тем как за журналисткой ехать. Ты чего-нибудь заказал?
У меня ноги к земле примерзли. Если бы Дуб уезжал на базар осенью, как обычно, он мог и забыть про шкуры. Пророк запрещает нам читать и вести записи, и Дуб хоть и любимчик, но не выделяется. Он умеет только считать. Но если он поедет на базар через три дня… Через три дня мы сами еще не забудем, а Дуб, как пес, вину чует. Ой, пропали мы!
По горе, наперерез Саньку и Лене, ничего не видя перед собой, неслись две охапки шкур на ножках. Увидят! Я бросила свою кучу, подобрала камешек и метнула Ваське в плечо. Из-за шкур показалась голова, глянула на дорогу и свернула в мои кусты. Не поместимся!
Я торопливо сгребала шкуры и пыталась подвинуться за тесным колючим кустом. К счастью, мальчишки были слишком увлечены своей болтовней, чтобы заметить, что такое творится у них под носом:
– Блесны новые хочу! Дуб говорит, они дорогие, так что, может, и не привезет. Давай на двоих попросим?
– Не, я уже много назаказывал…
Две пачки шкур на ножках влетели в меня с разгону. Последним по горе спускался Мелкий, порожняком, поэтому ничего не боялся. Он покосился на нас, помахал мальчишкам и сделал вид, что спускается дальше к морю.
Шкуры наваливались на меня и шипели.
– Не толкайся!
– Настя, ты?
– Надо выбираться, Леха сказал, скоро Дуб вернется…
Мы еле дождались, пока мальчишки уйдут, кое-как добежали до Аленки. Ворвались, сбросили шкуры, и тут Филька захохотал. Он хохотал громко, заразительно, я все боялась, что кто-нибудь услышит и догадается.
– Как мы!.. Как он!.. А Аленка-то! – Он повалился на ворох шкур и смеялся, не в силах произнести больше ни слова. Васька рухнул следом, прямо лицом в меховое озеро, что мы устроили посреди избы, и тоже захихикал. Они заразительно смеялись, и на какую-то секунду мне стало чуть легче. Пока не вошла Аленка:
– Тихо, мужики. Лешка говорил, у него тоже ночью было греховное видение. Не нравится мне это!
– Что, и к нему крысы пришли?
– Нет. Там что-то другое, я постеснялась выспрашивать. Говорит, Санек с Ленькой тоже ему жаловались. Не к добру. Если это за грехи наши, то почему всем сразу? Люди все больше поодиночке грешат.
– Да слушай ты его больше! – отмахнулся Васька. – Леха, даром что большой, трус тот еще. На него, может, ковшик ночью свалился… – Мы засмеялись.
– А еще он говорит, что ты врешь. – Она глянула на меня. – Ну, про человеческие дары Спокойствия. Не верит он.
Все притихли. Мне тоже не хотелось в это верить и совсем не хотелось поддерживать этот разговор. Дар Спокойствия – это скотина, выращенная с любовью. А человек… Да чепуха же, так мне казалось. Если собраться с силами и все забыть – Татьянку, Ленку, их всех, – то человеческие дары Спокойствия казались чепухой.
– Дуб на базар собирается через три дня, – переменила я тему. – Не заметил бы!
– Тогда шейте быстрее! – Филя беспечно развалился в шкурах и загребал мех руками, будто плывет. – Шубку – стриженой тетке, огрызочки в печку – и нет ничего! Мне тебя учить?
И мы стали шить быстрее. Как мы шили! Аленка по-быстрому нарисовала выкройку по словам журналистки (эта стриженая даже на песке эскиза не накалякала – как тут шить?!) Размер тоже снимала на глазок, на память, и я все боялась, что мы зря стараемся, что шубка не подойдет. Аленкина скорняжная машинка стрекотала весь день с перерывом на обеденную проверку (перед проверкой пришлось все прятать в подпол, а исколотые пальцы закрывать рабочими перчатками). Я весь день резала и метала, к вечеру у меня зарябило в глазах от ниток и меха. Меховые ноги и бока, которые в другое время мы нипочем бы не выкинули, весь день сжигали в печке, в доме было невозможно находиться из-за жары. Мальчишки сидели на крыльце, демонстративно высунув языки набок, и чинили потихоньку мебель. Только забегали иногда в дом за новой порцией травяного отвара.
Когда ударил гонг на вечерний костер, у нас уже была готова жилетка – это полдела, – и только тогда я немного успокоилась: успеем. Я знала, что Васька, едва покончив с мебелью, примется за корзину, а значит, очень скоро у нас будет эта неведомая штука, которая поможет увидеть Остров сверху и понять что-то важное.
– Как бы опять не съели. – Аленка бережно свернула жилетку и оглянулась на окно. На улице уже темнело, и греховные видения – страшные крысы – поджидали ее. – Сохрани-ка у себя, – решила Аленка. – И Мелкого тоже.
– А ты?
– Я к вам точно не пойду, а то за мной опять крысы притащатся. Придумаю что-нибудь. – Она пожала плечами и подмигнула. – Ведь это мои греховные видения за мои грехи. А шкуры последние.
– Грот, – быстро решила я. – Место, где был грот, помнишь, из «Мемуаров»? Может быть, оно еще работает?
– Может быть, – кротко согласилась Аленка. – Собирай барахлишко, на костер пора.
Жилетку я напялила на себя, она доходила мне почти до пят. Сверху надела рубаху и юбку: в сумерках, может, и не заметят. Долго думали, куда положить оставшиеся шкуры, и в конце концов завернули их в погрызенное одеяло, будто бы я чинить его взяла. Отправились. Мальчишки тоже прихватили: Васька – недоделанную табуретку, Филя – ножку стола. Конечно, встретили Дуба, он только посмеялся: «Аленку ограбили?» – и пошел к костру вперед нас. Дома мы быстренько припрятали все в подпол и вышли к костру налегке.
Ребята сидели тихие и на нас не смотрели. Пророк рассказывал о грехах и греховных видениях, о важности семьи и предательстве. О том, что человек один жить не может, и буравил Аленку глазами. Она краснела, но помалкивала. Уехать ее теперь не отговоришь, но передать хозяйство было некому. А мне просто было страшно. Я хотела прожить сто двадцать лет со своей семьей, а не быть кормом для Острова. По всему выходило, что я должна выбрать – но разве в таких вещах выбирают? Никому не дано больше, чем он может пережить, но переживать поход на камень я не хочу.
В дар Спокойствия Аленка отдала старую ламу, и я немного успокоилась. Потом она подошла к Дубу, я думала, захочет, чтобы мы ее