Дональд Уэстлейк - Отбившийся голубь; Шпион без косметики; Ограбление банка

– Я имела в виду твою раздражительность, – сказала Хло.

Я был весь внимание, но молчал.

– Ты такой, потому что не выспался.

И тут я впервые с момента своего пробуждения вспомнил, чем кончился вчерашний вечер – то мгновенное ощущение осознания, прокатившееся по разуму и не дававшее мне успокоиться почти до самого рассвета. Всю ночь на внутреннюю поверхность моего черепа, будто на экран, проецировались порнофильмы.

Я почувствовал, что начинаю краснеть. Заслонив лицо куском хлеба и чашкой кофе, я пробормотал:

– Не понимаю, о чем ты.

Хло взмахом руки в корне пресекла мою попытку развести словоблудие и сказала:

– Все дело в том, что ты на меня запал.

– Чепуха, – выдавил я и решился попробовать в последний раз и из последних сил:

– Не понимаю, о чем ты.

– И ты все время думал обо мне, – как ни в чем не бывало продолжала она. – О том, как я лежу с Арти Декстером а той же кровати, в которой ты спишь один–одинешенек, между тем как я – в соседней комнате.

– Не дури, – храбро сказал я в свою кофейную чашку. – Я уснул, едва моя голова коснулась подушки.

– Я слышала, как ты ворочался чуть ли не до рассвета.

– Я мечусь во сне.

– Странное дело: последние несколько часов ты не метался.

На это у меня тоже был готов ответ, но, похоже, я слишком набил рот жареным хлебом.

– Сноб – вот ты кто, – заявила Хло.

Я довольно долго бился с жареным хлебом, потом все же проглотил его и спросил:

– Чего–о?

Я удивился, и у меня было на это полное право.

– Сноб, – повторила она. На скулах ее горел яркий сердитый румянец. Я с изумлением заметил, что Хло, оказывается, все это время сдерживала неподдельную ярость. – Вчера ночью, когда ты взял меня за руку, у тебя была мыслишка завязать какой–нибудь роман. И тебе хотелось прийти сюда потом, когда мы уже разбрелись по койкам. Но ты этого не сделал.

– Э–э–э… – сказал я.

– Сначала я подумала, что ты робкий и застенчивый. И это показалось мне очень милым в каком–то смысле. Но причина была совсем не в том. Причина заключалась в твоем снобизме. Я спала с Арти Декстером, и ты решил, что для тебя я плоха, вот в чем дело.

– Да нет! – заспорил я. – Нет, что ты…

– Заткнись! – Хло поднялась на ноги. – Вот что я тебе скажу. Если ты думаешь, что я плоха для тебя, потому что я не девственница, – думай. Но если ты девственник, то, черт побери, ты для меня плох. А посему знаешь, что ты можешь делать? Убираться к бесам – вот что!

Ну что тут скажешь? Ничего.

Когда Хло нагляделась на меня горящими глазами и наслушалась моего молчания, она взяла со стола свою тарелку и чашку, отнесла их в мойку и завозилась там.

Ну а я запихнул в рот остатки хлеба насущного и принялся и задумчивости жевать его.

Обвинение, брошенное мне Хло, кажется, можно было разбить на несколько пунктов и рассмотреть каждый из них в отдельности. Во–первых – то, что я якобы плохо спал из–за внезапно вспыхнувшей плотской страсти к ней.

Во–вторых – то, что я не предпринял никаких шагов для утоления этой страсти из–за своего снобизма.

Очень хорошо. Итак, пункт первый. Я мог бы признаться себе, что она более–менее права, хотя не знаю, достало бы у меня смелости поделиться этим признанием с Хло или нет. Но вот что касается пункта второго, – тут Хло была совершенно не права. Я ничего не сделал для утоления своей страсти – это верно, но причина заключалась совсем в другом. Мне просто не пришло в голову, что я могу что–то сделать.

А мог ли я? Был ли способен подкатиться к Хло вчера ночью? Я до сих пор не знал со всей определенностью, что она имела в виду. Она вполне могла (женщины есть женщины) иметь в виду, что ожидала поползновений с моей стороны и была готова дать мне отпор. Не то чтобы хотела этого, а просто учитывала такую возможность и почувствовала себя оскорбленной, когда ничего подобного не произошло.

Теперь она возилась в мойке, гремя кухонной утварью Арти и грозя вот–вот расколотить всю посуду.

Что же я мог ей сказать?

Я решил попробовать.

– Извини…

На это ответа не последовало.

Я встал и подошел поближе, хотя и не совсем вплотную.

– Хло, – сказал я ее спине. – Мне правда очень жаль.

По–прежнему никакого ответа. Похоже, она решила перемыть всю посуду в раковине, не ограничиваясь своей чашкой и тарелкой, испачканными за завтраком.

– То, что я сделал… вернее, то, чего не сделал… или чего не попытался сделать… Это не потому, что я сноб, правда. Это потому, что я болван. Я сделал это… вернее, не сделал… то есть, не попытался сделать… по неведению своему.

Она повернулась ко мне. Руки ее по самые локти были в мыле. Хло одарила меня взглядом, который был холоден и колюч, как ноготь на стопе пещерного человека.

– И ты еще смеешься надо мной?

– Смеюсь над тобой? Господи, Хло, я просто пытаюсь…

– Смеешься, смеешься. – Хло погрозила мне мыльным пальцем. – Вот что я скажу тебе, Чарли Пул. Кто ты такой, чтобы кичиться высокой нравственностью?

Ты – мелкая сошка из преступного мира.

– Эй, что ты хочешь этим сказать? Мелкая сошка из преступного мира! Я не…

– Именно так. Ты работал в баре в угоду подонкам общества, ты хранил их свертки и кульки и помогал преступникам уклоняться от уплаты налогов.

– Да я даже не знаком с преступниками! Мой дядя Эл…

– Ни слова о твоем дяде Эле! – Хло уже успела стряхнуть с пальца почти все мыльные пузыри. – Я говорю о тебе, Чарли Пуле. Думаешь, ты можешь запросто сказать – никого я не знаю, это все дядя Эл? Думаешь, ты можешь запросто сказать: «Это не я, Хло, я всего лишь работаю там, для меня это не вопрос нравственности?» Нет, не можешь, потому что это речи в духе Адольфа Эйхмана – вот что это такое. И, думается, мне нет нужды делиться с тобой своим мнением об Адольфе Эйхмане.

Я начинал сходить с ума. Адольф Эйхман! Попробуй–ка, скажи ей, что она раздувает из мухи слона.

– Послушай, – сказал я, – говорить об…

– Довольно с меня разговоров, – заявила Хло и опять повернулась ко мне спиной. Бултых! Ее руки погрузились в воду.

– Не пора ли тебе в путь? – спросила Хло, не прерывая мытья. – Ты должен найти своего дружка Махоуни, не забыл?

Я искоса посмотрел на ее спину.

– Ты со мной не пойдешь?

– У меня – своя жизнь, – сказала Хло мойке. – Сегодня я должна ехать к моей Линде. Кроме того, надо заглянуть домой, узнать, нет ли почты.

– Стало быть, – молвил я, – ты со мной не идешь.

– Нет. Я с тобой не иду.

– Ну что ж, – пробормотал я, – в таком случае, никуда ты со мной не пойдешь.

Она не ответила. Сочтя молчание Хло верным признаком того, что она никуда со мной не пойдет, я пошел в спальню, чтобы забрать свою рубаху, у которой был такой вид, будто ее выстирали в чернилах фирмы «Брэндэкс».

Нет. Просто она была слишком грязная. Я покопался и откопал чистую белую сорочку Арти. Она оказалась вопиюще мала мне, но я не стал застегивать ворот, а рукава закатал до локтей, чем придал себе весьма приличный вид.

Кроме рубашки, в платяном шкафу нашелся черный плащ, который, наверно, был велик Арти, потому что на мне сидел как влитой. Я заметил, что поначалу плащ был снабжен подкладкой на застежкам, которую впоследствии сняли, так что, возможно, именно поэтому плащ и пришелся мне впору: с теплой подкладкой он был бы впору не мне, а своему владельцу. Особенно, если владелец надел бы под плащ еще и костюм или куртку.

Маленький пистолетик я запихнул в карман плаща, а большой решил оставить. Собравшись, вернулся в гостиную. Теперь Хло стояла у окна, курила очередную сигарету и угрюмо смотрела на улицу.

– Ну, я пошел, – сказал я.

– Прощай.

Вот как? Да чего же ей от меня надо? Я уже раз извинился, хватит. Да и обида из–за Эйхмана еще не улеглась.

– Прощай, – ответил я.

Я был уже в дверях, когда она сказала:

– Глупец.

Я остановился.

– Что?

– Ты даже не знаешь, наблюдают они за квартирой или нет. Ты даже не потрудился сперва выглянуть в окно.

Она была права, я совсем позабыл о Траске или Слейде. Но я лишь сказал:

– Если они еще там, я вернусь.

Хло покачала головой.

– Их там нет, – проговорила она деланно–утомленным голосом, словно давая понять, что больше не в силах выносить мое присутствие.

Что ж, взаимно.

– Большущее спасибо, – сказал я. – До свидания.

Я вышел и прикрыл за собой дверь.

Да, верно, Траск или Слейд убрался. Стоя перед домом, я видел пожарный гидрант на той стороне улицы. Он блестел в лучах полуденного солнца. Я спустился с крыльца и, повернув налево, зашагал к Западной четвертой улице.

Я не стал поднимать голову, чтобы посмотреть, стоит ли Хло у окна гостиной.

Я был один.

***

Вы можете подумать, что ресторан на Большом Центральном вокзале очень хорош. Достаточно посмотреть, сколько поездов собралось перед входом. Но собрались они напрасно.