"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака
Но во мне всегда будет теплиться надежда на то, что я окажусь не права.
Я кладу телефон на колени и поднимаю глаза на Аделину.
– Ладно, рассказывай. Зачем ты подбросила Генри ту записку? Записку, которая его убила, если что.
– Я правда не ожидала ничего подобного, – говорит Аделина, и ее глаза наполняются слезами. – Я думала, обыскать развалины – единственный способ раскрыть правду.
– Правду об убийстве Николаса?
Она кивает.
– У меня ушли годы на то, чтобы вспомнить события той ночи. А теперь, когда память ко мне, наконец, вернулась – когда я все поняла, – я уже ничего не могу с этим сделать. Слишком поздно. Сейчас я та «сумасшедшая», чья версия событий не вызывает доверия. Мне даже земельный участок не принадлежит, не говоря уже о постройках.
– Аделина, – осторожно начинаю я, – то, что Луиза рассказала о твоем детстве… это правда? Ты не вылезала из психиатрических больниц?
Она издает протяжный вздох.
– Луиза помнит, что меня таскали по врачам, но это были не психиатры. В раннем детстве у меня была задержка развития. Я читала хуже, чем другие дети, постоянно на что-нибудь натыкалась. Мои родители, понятное дело, забеспокоились. Поэтому они показывали меня специалистам, которые обнаружили у меня опухоль зрительного нерва.
– Ничего себе, – говорю я, отщипывая кусочки от рогалика.
– В процессе лечения мне потребовалось не одно хирургическое вмешательство. Мои родители не распространялись об этом в разговорах с другими родителями: они не хотели, чтобы другие дети случайно проболтались, что я могу ослепнуть. Или даже умереть.
– А что ты скажешь о том происшествии на детской площадке? – спрашиваю я, доедая остатки рогалика. – Луиза говорила, что ты улыбалась, когда мальчик лежал на полу с травмой.
– Мы тогда играли с Сэмом – так звали этого мальчика. Но я была без очков, а тогда у меня было ужасное зрение. Поэтому, когда он упал, я подумала, что он притворяется, что его крики – это розыгрыш. А потом кто-то из учителей поднялся на лазалку и снял меня оттуда. Спустя много лет я пыталась все это рассказать Луизе. Но она убедила себя, что я – «дурное семя».
– А психбольница? – спрашиваю я, инстинктивно отодвигаясь подальше от нее. – Ты попала туда после смерти Николаса?
– Да, после его смерти меня потащили в полицейский участок. – Она отставляет чашку с чаем, обхватывая себя руками. – Меня вообще не должны были допрашивать, если на то пошло. К тому времени мне сделали пару операций, и мое зрение улучшилось, но я была так потрясена этим убийством… я видела маму, перепачканную его кровью, видела, как ее уводили в наручниках. Она так кричала. – Аделина содрогается. – Они хотели закрыть дело, а я хотела выйти из этой клетки – комнаты для допросов. Поэтому я сказала им то, что они хотели услышать. Я рассказала им то, что, как мне показалось, я видела. Я слышала, как Николас и мама ругались, а потом видела окровавленный нож у нее в руке. Она была вся в крови, а потом… – она делает вдох и медленно выдыхает, – я увидела на полу безжизненное тело Николаса. Потом мама искала меня – я слышала, как она громко зовет меня по имени, и подумала, что она и меня хочет убить. Это я и сказала полицейским, и они, похоже, обрадовались. Вот только мне было совсем не радостно. Я осталась с отцом, который не знал, как помочь мне справиться с травмой, особенно после смерти матери. Черт, да он и себе не знал, как помочь.
– Вот и получилось, – продолжает она, поправляя очки, – что мы не проработали этот опыт. Вообще никак. Я начала погружаться в горе и травму, пока не потеряла способность хоть как-то функционировать. И в конечном итоге мой отец сдал меня в психушку. В больнице святого Кристофера мне действительно стало лучше, но к тому времени, как я была готова вернуться домой, состояние здоровья отца сильно ухудшилось. Он скончался, так и не успев решить, что со мной делать.
– Мне так жаль. – Мне хочется сказать, что я тоже лишилась отца, чтобы показать, как я ее понимаю. Но у нас разные ситуации. Мой отец, по крайней мере, жив. – Значит, ты поэтому оказалась в Академии Святого Эндрю?
Она кивает.
– Сразу после выписки из больницы. Родители Луизы были моими опекунами. Но они не хотели забирать меня к себе. Они отправили меня в школу для «неблагополучных» детей. А когда она закрылась, перевели в другую. Я жила там, пока не повзрослела.
– И тогда ты переехала в дом совместного проживания? – спрашиваю я, гоняя крошки по тарелке.
– Да, это была моя первая работа, – радостно говорит она.
– Работа? – Я отдергиваю руку, отчего керамическая тарелка со звоном подпрыгивает на столе. – Ты работала в этом заведении?
Она кивает.
– Я так много времени провела среди психически нестабильных людей. Когда я закончила специальные курсы, меня тут же приняли на работу.
Мою шею заливает краской стыда, и мне вспоминаются слова миссис Лафферти: «Аделина никогда здесь не жила!» До меня в очередной раз доходит, что она пыталась нам помочь, а я отмахнулась от ее слов как от бредовой болтовни больной женщины.
– Директриса сказала, ты ушла оттуда пару лет назад. – Я сметаю рассыпавшиеся крошки обратно на тарелку и пытаюсь вспомнить, когда Мириам – Аделина – стала хозяйкой «Горячей кружки». – Что заставило тебя вернуться сюда? В то место, где все случилось.
– Я все еще была собственницей «Фэйрпорт Виллидж», – говорит она. – В этой кофейне я была тогда всего лишь управляющей, а не владелицей. Денег у меня не было, поэтому решила продать «Фэйрпорт Виллидж». Я знала, что шансы практически нулевые, но, может, если найти инвесторов, которые все там перестроят и