Зарубежный детектив 2026-15 - Кристофер Райх

отплытия кораблей из Генуи и рассматривали его с таким видом, словно хватались за последнюю соломинку. Вы увидели полицейского на тротуаре, и лицо у вас было такое, точно вас вот-вот хватит удар. Вы сказали мне, что едете в Вену десятичасовым поездом, а такого поезда нет. Вы начали расспрашивать меня об одном из величайших мошенников на территории от Европы до Шанхая. Вы сказали, что долго лечились в санатории в Баварии, а говорили по-немецки с классическим берлинским акцентом, такой за пределами столицы теперь не часто услышишь. И — вы уж извините за подробность! — но сзади на правом рукаве у вас пятно размером с Женевское озеро, сильно смахивает на кровь. Этот лягушатник в автобусе сразу положил на вас глаз, и если бы мы с вами не болтали так дружески и увлеченно, наверняка предпринял бы что-нибудь. Пока вы дремали, он что-то сказал своей жене на эту тему, и если бы та не была так обижена на него за придирки к ее туалету, то вряд ли ответила бы, что ему все это привиделось. Сложись отношения между ними иначе, вам бы пришлось бежать на первой же остановке. Я видел, как он читает то объявление в газете, а вы сами знаете, как французы жадны до денег. Да, друг мой, вам очень повезло!

Кентон неуверенно хмыкнул.

— Смеяться тут нечего, — строго заметил мистер Ходжкин, — вы еще не на свободе. Граница впереди, в четырех милях отсюда, и в конце вам придется взять немного правее, потому как близ границы дорога поворачивает вправо. Когда будете переходить ее, следите за тем, нет ли звуковой сигнализации. Иногда ее устанавливают — протягивают проволоку с колокольчиками — борются с контрабандистами. Если пройдете — я говорю «если», потому что вряд ли вам это удастся, — итак, если все же пройдете, сядьте в автобус в одной из деревень, на нем можно доехать до Будвайса. Там можно спокойно дождаться поезда. И ради Бога, постарайтесь избавиться от этого пальто и шляпы. Это черт знает что!

Мистер Ходжкин отвернулся и начал набивать трубку. Повисла пауза.

— Вы еще не ушли? — бросил он через плечо.

— Нет, — ответил Кентон. — Хочу поблагодарить вас, пожать на прощание руку!

Мистер Ходжкин повернулся и мрачно посмотрел на журналиста.

— Послушай, друг, — сказал он, — сегодня я много для тебя сделал. Не скажу, что это было неприятной обязанностью, потому как это не так. Я был рад поболтать с соотечественником. Но если думаешь, что я стану пожимать руку хладнокровному убийце, то ошибаешься!

— В таком случае, — сердито начал Кентон, — может, вы все-таки объясните, на каком основании считаете меня хладнокровным убийцей, как и эта идиотская полиция? И почему тогда не сдали меня, чтобы получить обещанное вознаграждение?

Лицо мистера Ходжкина с заостренными чертами исказило какое-то странное выражение.

— Почему?! — воскликнул он. — Я скажу вам, друг мой, почему! Если бы мы были в Англии, я бы сдал вас со всеми потрохами первому встречному копу. И знал бы, что поступаю правильно, и не важно, виновны вы там или нет.

Почему не сдал сейчас? Ответ очень прост, друг мой! Потому как мне здесь все изрядно осточертело. Вот уже пятнадцать лет я путешествую по этому долбаному континенту и ненавижу каждую секунду, что провел здесь! Ненавижу их жратву! Ненавижу их выпивку! Ненавижу, как они развлекаются, и их самих тоже ненавижу.

Они говорят, будто британцы настроены против всех иностранцев, что все мы, мужчины и женщины, одинаковы. Что у них очень много хороших качеств, которых нет у нас. Все это вранье, подлая ложь, и если бы вам довелось так же долго быть вдали от дома, вы бы тоже это поняли! Они нас не любят, точно вам говорю.

Люди приезжают сюда в отпуск на две недели и видят множество красивых шале, и шато, и Schlösser[130] и говорят: как здесь чудесно и хорошо жить. Они не понимают, о чем говорят. Они видят лишь вывеску и не заглядывают за кулисы. Они не знают, каковы эти иностранцы, когда у них закипает кровь. А я знаю, я видел.

В двадцать пятом я был в солнечной Италии, когда фашисты расправлялись со свободными масонами. Это происходило во Флоренции. Ночь за ночью — сплошная стрельба, крики, избиения, меня уже просто тошнило от всего этого! В тридцать четвертом я был в Вене, тогда они стреляли в муниципальные дома, а в квартирах там находились женщины и дети. Многих мужчин потом они повесили потому, что они были ранены. Я видел парижские волнения, когда в толпу стреляла мобильная гвардия. Людей убивали, словно мух, и орали как сумасшедшие «mort aux vaches».[131] Я видел, как наци во Франкфурте насмерть забили ногами какого-то мужчину, прямо в садике перед его домом. Он не издал ни звука. Той же ночью меня арестовали, только за то, что я стал свидетелем, но потом им пришлось меня выпустить. Говорят, что в Испании они обливали людей бензином и поджигали.

Он на секунду умолк, чтобы перевести дух.

— Славные ребята, не правда ли? Нарядные, симпатичные, веселые. Умные, мыслящие более логично, чем мы, дураки. И в бизнесе очень даже смыслят. Пальцем не пошевелят, если не видят в том выгоды.

Владельцы фабрик и заводов обращаются со своими рабочими по-свински. Почему бы и нет? Ведь всегда найдутся другие бедолаги, которым нечего есть, готовые наняться на любую работу. Если человека увольняют, он сразу же попадает в черный список, и все владельцы окрестных предприятий знают об этом. Да поговорите с любым иностранным рабочим! Полжизни он пребывает в безумном ужасе, то и дело задается вопросом: уж не собирается ли сидящий рядом с ним на скамье человек отхапать у него работу? Боссам это нравится! А простыми людьми движет страх, они боятся попросить за свою работу больше денег. Это, в свою очередь, означает, что они могут производить гораздо больше своей поганой продукции за те же деньги. Они не гордятся делом рук своих. Они не знают, что такое настоящее мастерство. Им все равно. Они выходят на работу просто для того, чтобы делать деньги. И лично я не могу винить их за это. Мы все таковы. Они не желают производить качественную продукцию за эти деньги. Просто мозги у них устроены иначе.

Для них бизнес — изначально и всегда нечестное дело. Другая политика, психология, совсем другой подход. «Сколько стоит эта ткань?» — спрашивают меня они. Я отвечаю. Они смеются; и когда я советую им обратить