Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов
— Ветеринар живёт в получасе езды…
— Ну и что тогда?
— Ну и тогда, — с улыбкой передразнила она его, — надо будет, чтобы вы спрятались и оставили нас одних.
Несколько секунд Фефа размышлял.
— Ладо, ладно. Посмотрим, — неопределённо отозвался он.
Вера с прежней улыбкой подумала о том, что говорили о нём в прессе: «Фефа — псих», «Фефа — чокнутый» — и, обойдя своего спутника, направилась к выходу из конюшни. Но не успела дойти до распахнутой двери, как в дверном проёме возникла чёрная фигура с пистолетом в протянутой руке, выхваченной из темноты тусклым светом лампочки на потолке.
— Стоять! Полиция!
* * *
— Полиция! — повторил майор Мареев. — Не двигаться!
Он шагнул внутрь через порог, высокий, стройный. В проёме двери за его спиной продолжал сыпать снег. Точно так же, как поступил Фефа в тот вечер, когда ворвался в дом, майор обогнул хозяйство с тыла и запарковался в сторонке, на соседнем поле, на которое выходили окна гостиной.
Возникла секундная заминка, и потом всё произошло слишком быстро. Едва Вера повернулась к Фефе, едва умоляюще произнесла «Нет!», как Фефа уже выхватил пистолет и открыл огонь. Рядом с головой Мареева от стены отлетели щепки. Кобыла в своём стойле дважды громко, со стоном выдохнула. Мареев, в свою очередь, пальнул в сторону Фефы, и Вера упала. В соседних загонах шумно зашумели и заржали испуганные лошади. Вера не двигалась. Фефа смотрел на Мареева, майор на Фефу. Тот первым решился шагнуть к Вере, распростёртой на земляном полу, уже впитывавшем её кровь. Держа пистолет в опущенной руке, Фефа наклонился к неподвижной Вере и пальцами ощупал её лицо, её такую нежную кожу. Он не мог принять и отрицал её смерть. Её глаза безразлично смотрели в потолок и на лампочку без абажура, едва освещавшую небольшое пространство у входа в конюшню. Он не сразу смог оторвать свой взгляд от лица Веры, чтобы подумать о майоре, застывшем на пороге и тоже смотревшем на убитую им женщину. Вспомнив о нём наконец, Фефа выпрямился. Почему бы не всадить в мента все пули из обоймы? И почему мент не стреляет в него, а замер как истукан? Это Вера помешала майору Марееву выстрелить в него, и она же остановила руку Феликса Фагина. Её моментальная смерть одинаково пронзила обоих неодолимым ужасом.
Придя в себя, Фефа решительно, спокойно, холодно двинулся на Мареева. Этого Вера не могла ему запретить и, даже будь она живой, не стала бы запрещать. Полицейский стал пятиться, пока его спина не упёрлась в дверь. Только тогда Мареев сообразил, что в руке у него пистолет, и поднял его. Лошади затихли. Фефа был уже в трёх шагах, и Мареев почувствовал, как пистолет дрожит в его руке. Капли пота выступили у него на лбу.
— Это всё из-за тебя… — с трудом вырвалось из пересохшего горла, — это ты виноват…
Ещё два шага, и Фефа засунул пистолет за пояс.
— Стой! — крикнул Мареев. — Стой же!
Но Фефа уже стоял прямо перед ним. Они были одного роста и примерно одного возраста. Их куртки тоже были похожи. Они смотрели друг на друга с нескрываемым отвращением, находясь как бы по разные стороны невидимой черты, уже давно проведённой и очень давно разделявшей их на этом свете. Фефа вскинул левую руку, но и без пистолета его рука была не менее грозным оружием. Знаменитый левый хук Феликса Фагина, на который ходили смотреть. Как гарпун из плоти. Первый удар Мареев получил прямо в печень и задохнулся, второй был глуше, но ещё сильнее. Спустя мгновение он уже упал на колени, прерывисто дыша, униженный больше, чем если бы умирал. Фефа бросил на него презрительный взгляд и вышел из конюшни.
Во двор уже сбегались люди, челядь во главе с Михалычем, натягивающим свою куртку на ходу, под струями снега.
— Вы кто? — крикнул он Фефе, подбегая. — Что случилось?
Вместо ответа тот вытащил пистолет и стал двигаться в сторону железных ворот, к месту за оградой, где он оставил свою машину. То и дело озираясь, он угрожал пистолетом двум мужикам, которые поначалу собрались его преследовать, но передумали и, когда Фефа уже исчез в темноте, остановились на полпути и вместе с остальными бросились в конюшню.
Никогда в жизни раньше Адам не гнал машину к себе домой с такой скоростью. Обгонял со второго ряда, справа и слева, опасно виляя в потоке машин. Где-то на выезде из города его занесло на неочищенном, заснеженном шоссе, и он вцепился в руль двумя руками. Иногда круговерть метели достигала такой силы, что машину сносило, а дворники едва успевали сгрести снег с лобового стекла, и приходилось вести машину вслепую, наугад. Сначала он хотел прогнать тишину и включил радио. Даже в это время люди звонили на радиостанцию, просили передать любимую песню, поздравляли друзей и родных с днем рождения, рассказывали свою жизнь. Ему быстро надоело слушать эту белиберду, он выключил радио и предпочёл думать о своём.
«Фефа меня ждёт. Не может меня не ждать. Он разговаривает с Верой, проникся к ней доверием, расположением. Мне ли её не знать». А если вдруг… «Фефа не стал меня ждать и удрал. Всё придется начинать сначала». Или… «Фефа удрал, но захватил с собой Веру. И тогда я му…к, полный му…к и идиот».
Размышлять в таком духе быстро расхотелось. Проезжая последний посёлок перед усадьбой, он невольно притормозил и окинул взглядом придорожный киоск, где в дневное время, а летом и допоздна продавали продукты, выпивку, предметы первой необходимости для дачников и всех проезжающих мимо. Эдакий островок благоденствия и спасения, который всегда было приятно видеть. Они с Верой даже подумывали его купить. «Ей, наверное, страшно оставаться с глазу на глаз с бандитом», — с досадой думал он, надеясь, что жена его простит. Он даст ей насладится её правотой, пусть повторяет, что была права, когда просила его не делать этого… Пусть говорит, что хочет, он согласится. Но он знает, что его благородная жена не воспользуется случаем для демонстрации своего триумфа. Может быть, даже вообще не скажет ни слова, потому что это Вера. Его Вера. Конечно, он корил себя за то, что в целях тактики использовал свою любовь к ней, но, когда они встретятся, она его поймёт и упрекать не станет.
Вереница деревьев вдоль дороги казалась ему бесконечной, снег — более тяжёлым, а дорога домой — длинной как никогда. Когда он въехал во двор, то увидел, что все огни в доме зажжены, и удивился.