Первый ящик снизу - Паоло Дельмастро
В общем, в моей жизни не было практически ничего нового по сравнению с прошлым и позапрошлым летом. И все же что-то изменилось — настолько, что я нашел в себе смелость снова взяться за книгу о жизни Люсьена де Рюбампре[40]. Более того, в этот раз ко мне пришло осознание того, что на страницах Бальзака я находил частичку своей собственной истории, по крайней мере той ее части, где рассказывалось о падении человека, ослепленного собственными амбициями. Но Люсьен, по крайней мере, вернулся в свой городок, где его ждали семья и друг. Я же остался совсем один. Впрочем, должен признаться, в то время одиночество не слишком меня тяготило. Я считал, что это был лучший способ справиться с личной драмой — уходом Арианны, которая больше была не в силах выносить ни меня, ни мою зависимость.
Да, тогда я был совсем как наркоман. Это звучит смешно, потому что я никогда в жизни не употреблял наркотиков, но тем не менее это было так: я страдал от сильнейшей зависимости, но не от химических веществ. Я был зависим от шахмат.
Меня немного успокаивает тот факт, что мой случай далеко не уникален; напротив, такая тенденция довольно распространена среди игроков высокого уровня. Лично у меня это началось несколько лет назад, когда я стал показывать хорошие результаты в шахматных состязаниях и быстро поднялся в рейтинге ФИДЕ[41]. Вскоре я достиг звания международного мастера, набрав 2405 баллов Эло[42]. Серьезное достижение, но оно оставило во мне чувство незавершенности. Это как поставить перед собой цель подняться пешком на 102-й этаж Эмпайр-стейт-билдинга в Нью-Йорке, но остановиться, падая с ног от усталости, на 99-м. Мной овладела мечта стать гроссмейстером. Чтобы это осуществить, необходимо набрать более 2500 баллов Эло. А для этого недостаточно просто участвовать в крупных шахматных турнирах и показывать хорошие результаты — нужно побеждать или хотя бы играть вничью с другими гроссмейстерами. Важно постоянно учиться, тренироваться, в том числе и физически, чтобы выдерживать долгие часы за шахматной доской. Я попытался все это осуществить. Я даже начал строить планы на будущее. Гроссмейстер может без труда зарабатывать на жизнь исключительно шахматами, ведь у него есть множество источников дохода — от призов на турнирах и показательных матчей, где он представляет спонсоров, до сотрудничества с профильными журналами. Поэтому я сознательно сократил часы своей работы, чтобы сосредоточиться на улучшении техники игры — мне казалось, что это будет разумным вложением времени. «Как только я достигну вершины, то сразу возмещу все физические, моральные и материальные затраты себе и Арианне», — так я рассуждал тогда.
Поначалу все шло хорошо. На протяжении трех лет я наблюдал, как мой рейтинг Эло повышается, а с ним растет и уровень игры. Я учился как сумасшедший. Почти все выходные были теперь посвящены длительным шахматным турнирам, и тот, кто никогда в них не участвовал, вряд ли сможет понять, насколько это выматывающе — сидеть по восемь часов в день за шахматной доской, ни на секунду не теряя концентрации. После трех дней состязаний ты полностью физически истощен и умственно опустошен, но — что самое главное — ты не в состоянии избавиться от картинки сыгранной партии, потому что ты потратил на нее столько времени. Мельчайшие детали так прочно зафиксировались в твоей памяти, что ты уже не можешь думать ни о чем другом, а иногда и видеть то, что тебя окружает в реальности. Даже сегодня я мог бы с легкостью воспроизвести многие позиции из партий, сыгранных мной пять лет назад или еще раньше, настолько глубоко они укоренились в моей голове.
Пока достигнутые результаты не противоречили моим целям, я был полон энтузиазма, и это давало мне силы двигаться вперед. Однако механизмы международных рейтингов сложны, и чем выше становился мой коэффициент Эло, тем медленнее он рос. На графике, показывающем динамику моего рейтинга, было хорошо заметно, что, как только я достиг 2450 баллов, кривая начала постепенно выравниваться, и мне потребовалось еще три года на то, чтобы добраться до 2460 баллов.
Если бы к тому моменту я сохранил ясность ума, я бы признал, что достиг своей вершины, и смирился с тем, что никогда не стану гроссмейстером. В том числе и по естественным причинам, потому что мне в мои почти сорок приходилось конкурировать со свежими умами двадцатилетних. Учитывая возраст, я мог бы даже гордиться своими достижениями, ведь далеко не каждый может похвастаться такой карьерой в шахматах. Если бы только я был способен осознать этот факт…
Но все пошло не так. Главным образом потому, что уже тогда я был не в себе. Более того, я глупо упорствовал в своем убеждении — и на чем оно основывалось, знает только дьявол, — что моя мечта о звании гроссмейстера все еще достижима. Поэтому вместо того, чтобы успокоиться, удовлетворившись уже достигнутым, и углубиться в работу частного детектива, я решил приложить еще больше усилий для достижения своей цели. В течение следующих двух лет не было ни одного дня, который я не посвятил бы целиком обучению и шахматной игре — слово, давно потерявшее для меня всякий смысл, потому что шахматы стали моим кошмаром, навязчивой идеей, чем угодно, только не игрой.
Я полностью забросил работу, чтобы освободить еще больше времени, и в итоге оказался на содержании у Арианны. Я этого не осознавал, но к тому моменту шахматы окончательно овладели моим рассудком. Я приобрел способность анализировать любую шахматную позицию, не имея перед собой шахматной доски, и это привело к моему падению. У меня перед глазами постоянно всплывала очередная шахматная задача, которую мне предстояло решить. Вначале это были недавно изученные партии, но вскоре в сознании стали возникать ключевые моменты из проигранных мною шахматных матчей. Они появлялись все чаще и чаще, как призраки в тумане, бросая мне в лицо горькие упреки за пропущенную комбинацию или промах в оценке стратегии.
Постепенно я стал терять связь с реальностью. В голове сами по себе создавались совершенно абсурдные тактические комбинации и шахматные задачи, столь же сложные, сколь и нереальные, к