Мера удара. Заиндевелые лица в сумерках - Сергей И. Венедов

улыбнулся, обвёл ласковым взглядом длинные светлые волосы жены и вдруг снова прилёг рядом, как бы передумав вставать. Он прижал её к себе и поцеловал в лоб. Eё короткое бормотанье вызвало у него улыбку. Он знал, что теперь она сделает. И она действительно повернулась к нему спиной, слегка отстранившись, и он воспользовался этим, чтобы наконец встать с постели. Бесшумно, не зажигая света, он достиг двери ванной, споткнувшись о собранную на полу партию лото, которую движением ступни отправил под комод. И лишь только когда он осторожно закрыл за собой дверь ванной, она выпростала руку из-под одеяла, чтобы зажечь ночник.

— Подожди меня, — пробормотала она спросонок.

Ногти её красивой тонкой ноги, свесившейся на кудлатый ковёр, не были покрыты лаком. Прежде чем сбросить простыню и одеяло, она снова откинулась назад, и события вчерашнего вечера поплыли под её полуприкрытыми веками.

На редкость банальный домашний вечер. Они поужинали блинами с ветчиной и грибами, запивая их добротным сухим итальянским красным. Любимым, из Апулии, из собственного погреба. Потом смотрели по телевизору какую-то ерундовую дискуссию, смеялись, слушая глупости или обнаружив, что не согласны со сказанным. Листали с интересом пустые, никчёмные иллюстрированные журналы, как бы не замечая слишком быстрый лёт этих мгновений, ничем особым не наполненных, кроме нежности и спокойствия, столь необходимых для ощущения счастья. Счастья, которое состояло из великого целомудрия, нежности и ощущения необычайной лёгкости от того, что не нужно строить из себя умных двадцать четыре часа в сутки.

Из ванной Адам вышел уже одетым в свою удобную замшевую куртку, довольно поношенную, но от того ещё более элегантную. Он снова улыбнулся, увидев, как Вера уже наполовину высунулась из-под стёганого малинового одеяла и замерла на краю постели, как бы готовясь встать. Он пересёк комнату, нагнулся и натянул ей одеяло на плечи, вглядываясь в контуры любимого лица в полутьме. Он не стал произносить её имя вслух, достаточно было произнести его про себя, чтобы испытать волнение, которое он всегда испытывал, глядя на неё спящую.

Потом осторожно погасил ночник и на цыпочках вышел из спальни, обволакиваемый тишиной.

* * *

Фары грязно-бежевой машины выхватывали из темноты быстро бегущий, бесконечный асфальт. Одна за другой мелькали улицы, то и дело на поворотах скрежетали колеса. Ночь всё ещё не хотела их отпускать. Немолодой человек на заднем сиденье машинально фиксировал на освещённом экране лобового стекла череду тусклых розоватых огней, часто мигая — не столько от близорукости, сколько от усталости. И от непривычного ощущения свободы. Потом он отвёл взгляд от зрелища морозной ночи, чтобы уставиться в затылок водителя и затем перевести его на затылок пассажира, сидевшего спереди. Почти одинаковые затылки, одного, простого происхождения. Иного, чем у него, и иного возраста. Своего нынешнего возраста он достиг слишком быстро и рассчитывал надолго его сохранить, но слишком поздно осознал свою ошибку.

В водительском зеркале с болтавшимся на красной нитке плюшевым мишкой он увидел своё лицо в тот момент, когда машина поравнялась с фонарём на какой-то улице без единого деревца. Он тут же закрыл глаза и откинулся на сиденье, чтобы не всматриваться опять и опять в свои черты, морщины, рубцы и складки и даже вмятины на лице, как бы повторявшие его, Валерия Терниева, извилистый жизненный путь. Сложите первые буквы имени и фамилии — и получите Вальтер. Кликуха прижилась, и Терниев был не против. Напоминало знакомое ему оружие. Вот уже пятьдесят лет с гаком, как рельеф его лица складывался согласно зигзагам его судьбы, крупным и незначительным происшествиям, провалам и обвалам, спадам и взлётам, удачам и поражениям. То есть под воздействием разрушительной работы времени. В настоящий момент его лицо представляло собой обширное, частично исковерканное пространство, пейзаж, который сотни неурядиц и приключений не сделали ни более выразительным, ни более привлекательным и где, напротив, потоки ярких чувств постепенно обмелели и осталось не так уж много прогалин и совсем мало солнца. Наверное, поэтому ему всегда было зябко. Слишком зябко.

Фефа всегда подначивал и корил его за это, когда они сидели в одной камере. Сейчас затылок Фефы маячил слева на переднем сиденье. Стриженый, с маленьким лунообразным шрамом. Затылок Феликса Фагина, неизвестно кем прозванного Фефой ещё до тюрьмы. Вот вы себя считаете совсем одиноким на свете, то есть точно знаете, что никто, ничто и нигде вас не ждёт — ни друг, ни подруга, ни приятный сюрприз. И вдруг, по капризу тюремного начальства, вы прямо по камере обзаводитесь приятелем, который на двадцать лет моложе вас, и тут внезапно обнаруживается, что вы с ним способны не только о чём-то болтать или дружно молчать, когда недоверие уступает место симпатии, но и замечаете, что неуловимо, исподволь, перестаёте носиться со своим одиночеством и собственными невзгодами и начинаете интересоваться чужими. Поначалу хотя бы просто для сравнения со своими потерями и неудачами. И так вот постепенно, день за днём, прогулка за прогулкой по чёрно-серому двору, сигарета за сигаретой, пять десятков лет, скопившихся за плечами Валерия Терниева, сравнялись с тридцатником, прожитым Феликсом Фагиным. И Вальтер тоже привык называть Фефой этот мощный затылок, как это делал в их совместной бедовой юности затылок справа, немного более хилый, неподвижно застывший этим зимним утром прямо перед глазами Терниева на смертельно опасном месте пассажира. Затылок Сани Огнивцева по кличке Огонёк.

Сотрясаясь всем корпусом, грязно-бежевая машина мчалась во весь опор сквозь густой туман и синеватую ночь, а сирена продолжала саднить у них в висках, как назойливое напоминание о беде, хотя её уже почти не было слышно после двух или трёх оставшихся позади кварталов.

* * *

— Знаешь, я бы охотно туда вернулся.

— Куда туда?

— Туда. К морю. К своим пальмам.

— А кто тебе мешает?

— Работа.

Сидящий за рулём патрульной машины пожал плечами и притормозил на красный свет. Ему перевалило за сорок, а внешность точно соответствовала фамилии Дмитрук. По вечерам, когда он снимал форменный костюм, на животе и на бёдрах у него оставались отпечатки уставной портупеи, но момент ещё не настал для того, чтобы садиться на диету без борща с пампушками, которые классно готовила жена Олеся, и дежурного стакана горилки.

— А в отпуске? — спросил он, подавляя третий зевок.

— Во время отпуска я думаю о работе, — важно ответил напарник. — Скажу только тебе по секрету — знаешь, что я твержу всё время, пока я в отпуске?

Красный свет никак не хотел переключаться на зелёный. Светофоры всегда запаздывают, когда клонит в сон и патрульное время идёт к концу.