Зарубежный детектив 2026-14. Компиляция. Книги 1-11 - Брин Гринвуд
На следующий год мне купили новое пальто, но я знала, что каждый раз, глядя на меня, отец видит нелепую жалостливую мямлю, на шее у которой катаются все, кому не лень. А еще через год я не получила нового пальто. Теперь уже у меня не было денег на экскурсии, и пахло от меня нестираным бельем.
Как быстро все меняется. Как быстро можно переселиться из надежного дома среднего класса в приют для бездомных. В один год ты оказываешь благотворительность, а на следующий сама получаешь ее. Помня об этом, я помнила также и о том, чему меня научила мама после случая с пальто: «Мы не выбираем ситуации, в которые попадаем, но как на них реагировать – исключительно наш выбор».
Оказавшись запертой в чужом доме, я никак не могла повлиять на ситуацию, но могла самостоятельно решить, как с ней справляться.
Единственное расписание, которое Исабель навязала нам, – время приема пищи. Мы ели, когда она считала нужным и то, что она приготовит. Иногда она подслушивала нас через интерком и поднималась на этаж несколько раз за неделю – в основном для того, чтобы дать нам указание помыться или убрать беспорядок, но временами она рыскала по комнатам, как будто без того не знала, что там находится. В первый раз она нашла и забрала из моего стенного шкафа гильзы и газету. На «Крошку Доррит», стоявшую на полке между «Большими надеждами» и «Оливером Твистом», Исабель ни разу не взглянула.
Также она не проявляла ни малейшего интереса к обучению Нестора. Она не шутила, когда сказала, что я могу преподавать ему хоть тарабарский язык, ей без разницы. Если бы я не учила его ничему, меня бы никто не заставлял.
Утром после декабрьского разговора с министром я бросила притворяться, будто игра в «Рыбалку» является уроком. Я пропустила завтрак и написала на доске английские слова. Разместила их в три колонки. В первой было: «мой, твой, его, ее, их, наш». В средней – «мать, отец, брат, сестра, друг, сосед». В третьей – «счастливый, грустный, красивый, противный, высокий, низкий, добрый, жестокий». Закончив завтрак, Нестор пришел в класс и удивленно уставился на доску.
– Qué es esto?[14] – спросил он.
– Пора тебе пойти в школу.
Я немедленно пожалела, что выразилась именно так, потому что в детстве походы в школу заставляли меня сильно нервничать. Но Нестор ничуть не расстроился. Глаза у него загорелись, и он поспешил сесть за парту. Когда я положила перед ним карандаш и чистый лист бумаги, он начал списывать слова с доски.
– Сначала запиши перевод каждого слова на испанский. Потом составь предложения, используя слова из всех трех колонок, – дала я ему задание.
Это упражнение заняло половину утра: после того как мой воспитанник написал по предложению из каждого ряда слов, мы их перемешали, чтобы он попрактиковался заменять существительные, притяжательные местоимения и прилагательные. Я волновалась, что задание получилось слишком легкое, но Нестор ни на минуту не заскучал. Обучение давало ему возможность отвлечься, в которой он нуждался. После английского мы изучали испанскую лексику и грамматику. Языки казались самыми важными предметами, кроме того, я лучше всего умела преподавать их, но после обеда пришлось ступить на более тонкий лед. Разорвав полиэтиленовую обертку, я вынула из стопки первый математический задачник. Нестору было семь лет, так что из арифметических действий он учился только сложению и вычитанию, но ему нравилось решать задачки.
С того дня мы делали уроки каждое утро. Как только я чувствовала упадок духа, тут же напоминала себе, что я единственный здесь человек, который заботится о Несторе. Если я не стану заниматься с ним, как ему учиться? Я не знала, сколько мальчика будут держать в этом доме, но представляла его в восемь, потом в десять, а то и в двенадцать почти неграмотным и не знающим мира. Моя важная роль придавала мне решимости.
Я учила Нестора всему на свете, что только приходило мне в голову. Когда позволил его запас английских слов, я добавила к нашим урокам географию и естествознание. Он изучал позы йоги и названия растений. Мы чертили планы нынешнего дома и тех, где жили раньше. Он даже научился стирать белье. Когда, по моим расчетам, приблизилось Рождество, мы читали вместе «Рождественскую песнь» Диккенса – своего рода зимние каникулы.
Как только Нестор одолел первый задачник, мы принялись за второй. Я завидовала длительному процессу заучивания таблицы умножения. К зиме я начала надеяться, что теперь, когда у меня нет мобильного телефона, мозг образует новые нейронные связи и станет более продуктивным. Вместо того чтобы играть в глупые видеоигры или истерически скролить чужие страницы в соцсетях, я буду больше читать, думать, учиться. У меня был целый набор пластинок 1960-х годов от Военного института иностранных языков, чтобы совершенствовать знание русского языка. Записи устарели, но по ним я могла, по крайней мере, выучить основы.
Несмотря на мои благие намерения, зима прошла совсем не так. По вечерам, уложив Нестора спать, я обычно включала на переносном проигрывателе русскоязычную запись и слушала ее, раскладывая снова и снова пасьянс «Солитер». Бессмысленно убивала время, пока не сморит сон. Отвлекалась как угодно, только бы не думать о своем положении.
В течение дня я все-таки читала: в одиночестве я без зазрения совести часами била баклуши, но испытывала чувство вины, лоботрясничая на глазах у Нестора, пока он делал уроки. Я начала осваивать литературную классику, занимавшую много места на полках в классе. Никогда в жизни я не писала в книгах, но, уже исчирикав «Крошку Доррит», принялась делать пометки в других книгах в процессе чтения: подчеркивать фрагменты и набрасывать вопросы. В конце концов, если мне суждено умереть, это будет единственное, что от меня останется и позволит однажды выяснить, что со мной стряслось.
Потом наконец пришла весна. Засияло солнце, растаял снег, снова зазеленела трава. Когда я открывала окно в своей комнате, воздух был еще прохладный, но пахло нарождающейся жизнью. В апреле, когда Исабель вызвала Нестора поговорить с отцом, я попыталась поторговаться с ней.
– Может, теперь, когда потеплело, нам разрешат выйти на задний двор?
– Нет, – буркнула она и закрыла передо мной дверь столовой. Иногда мне разрешали присутствовать при разговоре Нестора, иногда нет. Тогда я ждала в фойе, где Густав и Лазло грызлись, как осточертевшие друг другу супруги. В отличие от Исабель, в доме они не жили, но, когда Нестору звонил отец, всегда приезжали.
– Я не сказал, что она должна принести мне кофе. Я сказал, что было бы неплохо, – бубнил Густав.
– Почти полночь. Зачем тебе вообще