Т. Паркер - Красный свет

Мерси охватила ярость.

– Теперь я должна просить о помощи в деле тридцатидвухлетней давности?

– Я выясню, что смогу.

– Если понадобится, я потребую, чтобы Брайтон забрал у него конверт.

– Если Брайтон не приказал ему забрать конверт и ничего с ним не делать.

– Зачем? – удивилась Мерси.

– Откуда мне знать?

– Джиллиам достаточно тверд, чтобы руководить своей лабораторией без пригляда шерифа.

– Согласен. Но если дело не в том, чтобы помочь Джиллиаму избавиться от всех вас, далеких от науки, носящих пистолеты ковбоев, шныряющих по нашей священной криминалистической лаборатории, то в чем же?

– В Бейли. В ее деле все неладно. Нераскрытое убийство. Расследование, давшее меньше, чем должно было дать. А теперь, через тридцать лет, какой-то таинственный сукин сын выводит меня к вещам, которые должны были найти Раймерс и Торнтон. И Брайтон не знает, как ему быть.

– Не думаю, что здесь дело в Бейли или в уликах. По-моему, Брайтон хочет сделать все возможное, чтобы лаборатория оставалась у него под пятой.

– Она никогда не была под его пятой.

– Джиллиам не согласится, – сказал Эван.

– Он не всегда видит целиком всю картину.

– С этим, пожалуй, не соглашусь я.

– Дело в Бейли, – повторила Мерси.

Эван пожал плечами:

– Тридцать два года – большой срок. Я слышал, о ней тогда никто не беспокоился, так чего ради беспокоиться о ней сейчас?

– Так все говорят. Поехали к могиле твоего отца. Может быть, он расскажет мне то, что помнит.

О'Брайен улыбнулся, в его лице появилось что-то проказливое.

– Да. Не сомневайся, он поможет тебе всем, что в его силах.

Могилы Джеймса и Маргарет О'Брайен находились под большим платаном в северной части кладбища. Дерево было голым, но несколько бурых листьев величиной с обеденную тарелку лежали на траве. Эван нагнулся и смахнул с надгробия прилипший лист.

– Я выбрал черный гранит, он долго не выгорает на солнце.

Мерси прочла надпись на камне.

ДЖЕЙМС И МАРГАРЕТ О'БРАЙЕН СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ ЛЮБЯЩИЕ СЕРДЦА

– Хорошая эпитафия, – промолвила Мерси.

– Я сам придумал ее.

– Отлично. Эван, как оно было тогда? Когда ты жил в пустыне?

– Мне нравилась пустыня. У нас был бассейн для плавания, где летом собирались скорпионы, а зимой щитники. Много земли, где можно побродить. Хватало места, чтобы и бегать, и думать.

– А родители? Очень были довольны?

– О Господи, что ты! Они постоянно дрались. Мать нападала. Отец защищался. Видела когда-нибудь, как дерутся двое пьяных?

– Нет.

– И не надо.

– Из-за чего они дрались?

О'Брайен искоса посмотрел на Мерси и объяснил:

– Обычно из-за пустыни. Мать считала, будто они оказались там по вине отца. Она вечно орала, что отец лишился престижной работы в хорошем месте и притащил ее в пустыню, которую она ненавидит. Кончалось тем, что отец трус, раз ушел с прежней работы. Чего он боялся, я не знаю. Ела она его поедом, потому что скучала по пляжу? Не знаю. Мать считала, что если бы отец мог постоять за себя, был настоящим мужчиной, то она не прозябала бы в том пыльном городке. И в семьдесят шестом году допилась до смерти. Отец сделал то, что сделал пять лет назад. Старый дом теперь мой. Отец оговорил это в завещании. Я собирался продать его, но передумал. Он напоминает мне о них. Как продать дом, где твои родители убивали себя?

Мерси вспомнила о разговорах с Кларком и Торнтоном.

– Я думала, Джим получил хорошую работу – с повышением, прибавкой к жалованью.

– Да. Он сразу же стал полным сержантом. Ей было мало этого.

Мерси услышала в его голосе презрение. Эван снова коснулся надгробия.

– В большинстве случаев я принимал сторону отца. Мысленно. Скажи я что-нибудь, мать врезала бы мне так же сильно, как отцу, поэтому я помалкивал. Помню свой первый приступ эпилепсии. Мне было пять или шесть лет. Они дрались, а я зажал уши руками и вопил. Мысленно, чтобы никто не услышал. Мать с отцом продолжали возле бассейна свой жалкий спор о возвращении к настоящей жизни. Потом я оказался на полу, кровь заливала мне глаза, а они стояли на коленях, склонясь надо мной. Я подумал, что кто-то из них ударил меня. Оказалось, я упал и ударился о журнальный столик.

– Это большая нагрузка для ребенка.

Эван пожал плечами:

– Да, но они любили меня. Они были какими-то сумасбродными, видимо, совершенно неправыми в отношении друг к другу, но меня любили, и я это знал. Были не такими уж скверными родителями. Я не отрицаю этого и не жалуюсь. Когда возникала необходимость, они стояли за меня.

– Я слышала, у Джима была репутация бабника, – неуверенно произнесла Мерси.

Глаза Эвана сузились, он помрачнел.

– Когда мать умирала, отец сидел у кровати, держал жену за руку. Я за другую. Он пережил ее почти на двадцать лет, и у него никогда не было любовницы. Я не знал ни об одной, хотя видел его часто. Мы были близки. Общались. Кто сказал тебе такое о нем?

Мерси уже в который раз пожалела, что не держала язык за зубами. Сдуру ляпнуть такое, притом у могилы человека! Подумала, что в аду есть особое место для людей, повторяющих одни и те же ошибки. Видимо, она сможет руководить управлением к пятидесяти восьми годам.

– Эван, не важно.

– Для меня важно. Передай своему осведомителю, пусть сядет на раскаленную кочергу или придет ко мне. Я ему вправлю мозги.

– Хорошо, скажу.

Эван вздохнул:

– За мертвых никто не заступается. Мы должны делать для них хотя бы это.

– Да.

Мерси прислушалась к шуму ветра в ветвях. Закодированные тайны, подумала она. Если разгадать код, весь мир можно было бы загнать в ящик.

Нужно положить все это в ящик и выбросить его.

Нужно ли?

– Твой отец рассказывал когда-нибудь о деле Бейли? – спросила Мерси.

О'Брайен чуть удивленно посмотрел на нее:

– Немного. Отец не говорил о служебных делах. До самой смерти.

– Патти Бейли была одной из причин тех драк?

– Да, какая-то Бейли упоминалась.

– Он знал ее?

– Не помню, Мерси. Те воспоминания уже стали смутными. Мне приходилось о многом думать после того, как отец покончил с собой. Это произошло почти пять лет назад. Я думал о нем, о матери. И ни на секунду не вспоминал о Патти Бейли. Понимаешь меня?

– Эван, почему он это сделал?

– Его что-то терзало. Многое в нем было сокрыто от меня. Думаю, и от всех.

Это совпадало с тем, что поняла Мерси о человеческой природе через таких людей, как Вырыватель Кошельков: невозможно полностью знать человека. О нем можно узнать многое. Но не все.

– Отец снится мне, – продолжил О'Брайен. – Постоянно. В сновидениях он жив, здоров, и мы вместе занимаемся то одним, то другим: рыбачим, запускаем модель самолета, играем в мяч. Я не люблю эти развлечения, но вижу себя проводящим за ними время с отцом.

Мерси побыла еще полчаса у могилы Хесса в одиночестве, стоя на мокрой траве и подняв воротник пальто для защиты от холодного ветра. Два года три месяца двадцать девять дней. Мерси вспоминала Хесса, и сердце у нее щемило; думала о Майке, и оно сжималось; размышляла о Патти Бейли и Обри Уиттакер, и сердце ныло. Ей казалось, что внутри у нее вырастают какие-то темные лозы, стараются опутать ее сердце. Мать всегда называла его «твое маленькое сердечко». Мерси вспомнила один ее совет: если тебе грустно, сделай кому-нибудь что-то хорошее.

Это был один из немногих дельных советов Марселлы. Мерси уже следовала ему.

Направляясь к своей машине, она позвонила Саморре на сотовый телефон. Голос Пола звучал спокойно. Мерси сказала, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз.

– Приезжай, – промолвил он. – Я дома, переставляю мебель.

И назвал адрес.

Саморра жил на Фуллертонских холмах, в доме, выстроенном в испанском стиле, к нему вела длинная подъездная аллея. Мерси остановила машину и осмотрела высокие пальмы у гаража, двор с фонтаном и скамейками вокруг, большой гараж на три машины, где стояла служебная машина Саморры, фургон последней модели и ярко-красный «БМВ» с откидным верхом.

Открыв калитку, Мерси вошла во двор: горшки с цветами и растениями, искусно размещенные на каменных плитах, бьющий фонтан, плющ у стены и не меньше десятка больших деревьев в необычном зимнем цвету. Яркие оранжево-голубые головки, казалось, наблюдали за ней, пока она шла ко входу.

Саморра открыл дверь до того, как Мерси постучала.

– Красивое место, – улыбнулась она.

– Джанин содержала его в порядке. Содержит.

Саморра выглядел бледным, усталым. Одет как обычно – в брюки от костюма и белую рубашку, но она была не заправлена и заляпана бурой грязью.

– Приехала сообщить, что попросила другого напарника?

– Нет-нет. Посмотреть, не смогу ли помочь, что-нибудь сделать.

– Ну что ж, помоги мне установить больничную кровать.

Саморра повел ее по коридору, мимо гостиной с большими окнами, выходящими на задний двор, с прудом, местом для жарки барбекю и зеленой, как изумруд, лужайкой. Слева находилась кухня, не уступающая размерами всему дому Мерси. Стояла тишина. Ни музыки. Ни щебета птиц. Ни шума машин.