Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна

— Например, никто не просил ее звонить. Она делала это по собственной инициативе. А когда узнала про убийство — испугалась, запаниковала. Цель последнего звонка проста, как мычание: отмазаться поскорей, мол, это не я, меня попросили. Психологически все понятно.

— Цель совсем другая: деньги, — напомнила Катя, — она потребовала три тысячи долларов.

— Мне кажется, деньги здесь не главное. Своим шантажом она косвенно подтвердила, что это была не ее идея. А потом спохватилась, испугалась еще больше. Запахло серьезной уголовщиной. А у нее и так рыльце в пушку. И она решила исчезнуть на время.

— Она что, совсем идиотка? — нервно усмехнулась Катя. — Разве шантаж сам по себе — не уголовщина? И потом, исчезнуть в ее ситуации — значит автоматически внести свое имя в список подозреваемых.

— Я, кажется, тоже вхожу в этот список? И уверяю тебя, найдется еще много разных людей, у которых были причины и желание выстрелить в твоего мужа. Но скорее всего это сделал какой-нибудь посторонний бандит, которому заплатил другой бандит. Из-за чего убивают бизнесменов?

— Из-за денег, из-за политики, — рассеянно произнесла Катя.

— Правильно. А твой муж был прежде всего бизнесменом, во всяком случае в последние годы. И бизнес его тесно переплетался с крупным криминалом. Любовь, ревность, зависть, щепки в твоей подушке, злобные звонки — это уже из другой оперы.

Катя его почти не слушала. Она перебирала в памяти имена старых знакомых. Она знала, что теперь не успокоится, пока не выяснит, кто и зачем устроил всю это «другую оперу» и куда делась Света Петрова. Она вдруг вспомнила, что тогда, восемь лет назад, на свадьбе, в комнате отдыха для оркестрантов. Света Петрова среди прочих гадостей заявила: «Если бы не я, ты бы, сушеная Жизель, не помчалась в новогоднюю ночь на дачу. Точно тебе говорю, не помчалась. И не выходила бы сейчас замуж за Глеба».

Это было совсем уж запредельной ерундой. На такой абсурд даже обижаться глупо. И все-таки через восемь лет Катя вспомнила. И еще она вспомнила, что мощную беломясую массажистку, с которой за час до Нового года развлекался в своем кабинете Егор Баринов, тоже звали Светой.

С того счастливого или несчастного дня (это уж кому как кажется), когда Света впервые появилась в его кабинете, прошло пять лет. Вернее, не прошло — пролетело незаметно, ибо если совсем не оглядываться назад, то годы летят легко, словно тополиный пух.

Баринов привык к своей сообразительной массажистке. С ней было просто и спокойно. Она всегда оказывалась под рукой, то одна, то с очередной подружкой — как его светлость пожелает. Он не скупился, и она была довольна. Вероятно, подружки тоже.

Света всегда подбирала правильных, неболтливых девочек. Никогда не приглашала одну и ту же больше трех раз. Чувствовала, что главное для него — разнообразие. Никогда ни на что не претендовала. Ни разу за эти пять лет с ней не возникло проблем.

Если с человеком нет проблем, его почти перестаешь замечать. То есть замечаешь — по мере надобности, а что он тоже живой, как-то забываешь.

Когда однажды, дождливым октябрьским вечером, Света Петрова появилась в его квартире без звонка, без приглашения, он несказанно удивился. Такое было впервые.

Но еще больше он удивился, когда заметил, что она ненакрашена, какая-то землисто-серая, встрепанная. Она даже не поинтересовалась, дома ли его жена и сын. К счастью, их дома не было.

— Жорик! — выдохнула она с порога. — Жорочка! — и совершенно неприлично, по-бабьи завыла.

Он испугался, что услышат соседи, затолкал ее в квартиру, запер дверь. Потом отвел на кухню, усадил, налил воды прямо из-под крана, насильно влил в нее почти весь стакан и, дождавшись, когда она успокоится, сурово спросил:

— В чем дело?

— Я была у врача… — Губы ее опять задрожали, ей было трудно говорить.

«Ну вот, — с раздражением подумал он, — сейчас заявит, что беременна и поздно делать аборт. Тоже мне, святая невинность! Мальчика нашла, дура! А еще потребует, чего доброго, чтобы я на ней женился, шантажировать начнет… Правильно говорят, в тихом омуте черти водятся. Ни с кем нельзя расслабляться. Ни с кем и никогда».

Света между тем закурила, руки ее так тряслись, что он испугался — вдруг уронит горящую сигарету на дорогой французский линолеум?

— Жора, у меня рак, — произнесла она хриплым шепотом.

— У тебя — что? — переспросил он, хотя прекрасно ее расслышал.

Она положила горящую сигарету на край стола и зачем-то стала трясущимися руками расстегивать блузку. Егор Николаевич схватил сигарету, загасил ее в пепельнице и выбросил в помойное ведро.

— Вот, — сказала она, вываливая перед ним свою тяжелую белую грудь, — опухоль уже видна. Она большая и скоро даст метастазы… — Убери сейчас же! — выкрикнул он. — Что ты мне показываешь? Я не врач! Застегнись сию минуту!

Он отвернулся, брезгливо морщась. Даже тошнота подступила к горлу. Он не успел ничего разглядеть, да и вряд ли так уж было заметно. Она ведь внутри, опухоль. И еще две недели назад эта грудь… Баринов прекрасно знал: рак не заразен, но даже отступил на несколько шагов от этой толстой чужой бабы, которая сидела, тихо подвывая, в его чистой красивой кухне и показывала кусок своей отвратительно больной, безнадежно больной плоти.

Светлана между тем послушно застегнула блузку, вытащила еще сигарету из своей пачки.

— Ты же знаешь, у нас не курят, — сказал он уже спокойней, — только на лестничной площадке. И вообще, чего ты от меня хочешь? Вот зачем ты с этим ко мне пришла? Зачем?

— А к кому же еще? — спросила она, не поднимая глаз. — К маме? Она пьет и плачет, плачет и пьет. Еще когда точно ничего не было ясно, она стала пить… К кому же еще, Жора? У меня ведь нет никого… — Ну ладно, — вздохнул он, — и что дальше?

— Ничего, — она пожала плечами, — я думала, ты… — Она думала! — повторил он с какой-то дикой усмешкой. — Тебе денег, что ли, надо? Так могла бы и накопить за эти пять лет. Я ведь тебе много давал.

Света молчала, сидела на табуретке, съежившись, вжав голову. Тело ее казалось каким-то оплывшим, она выглядела почти старухой.

Она не сумела ничего скопить, хотя он и правда давал много, не скупился. Но и она не скупилась, покупала красивую одежду для себя и для мамы, квартиру отремонтировала, мебель купила. Нет, не сумела она скопить. Любила завалиться с какой-нибудь подружкой в дорогой ресторан, покушать в свое удовольствие. В долг давала, не жалея, даже тем, про кого знала — не вернут. Отдыхать ездила на море. В последний раз — в Грецию, на дорогой курорт. А оказывается, уже нельзя было. Но она еще летом ничего не подозревала, загорала без лифчика, как и все женщины на пляже. Вот от этого и стала развиваться опухоль со страшной скоростью.

Но дело вовсе не в деньгах. Она пришла, чтобы он просто пожалел, сказал что-нибудь ласковое, потревожился за нее хотя бы немного.

Егор Николаевич смотрел куда-то мимо, сквозь нее, и лихорадочно просчитывал в голове возможные варианты ее дальнейшего поведения. Что, кроме денег, она может потребовать? Устроить в хорошую клинику? Ладно, это не проблема. Самое неприятное, если она станет вот так к нему заявляться, если не оставит в покое, не исчезнет теперь же, сию же минуту из его здоровой благополучной жизни. Ведь смотреть же страшно! А что через месяц с ней станет?

Он не мог решить, как разумней поступить сейчас, как оградить себя от дальнейших проблем с этой женщиной? Дать денег и вежливо выставить? Или не дать, выставить грубо, не оставляя у нее иллюзий на его счет?

Но, чтобы выбрать правильный вариант поведения, надо хотя бы немного знать человека, иметь хотя бы смутное представление о том, как он реагирует на агрессию, на ласку, на жесткий отпор или мягкий намек. Даже про собаку надо это знать, чтобы как-то с ней общаться. А Егор Николаевич про Свету не знал ничего.

Он просто не считал нужным задумываться об этом раньше. Зачем утруждать себя?