Отпечаток на бархате - Карен Одден

— Так сказал вам сам Атертон? — удивился я.

— Он описал О’Салливана как человека не слишком приятного и чрезмерно требовательного. В то же время охарактеризовал его как одного из лучших ювелиров в районе Гардена. Полагаю, намекнул, почему никогда не стал бы убивать партнера.

Корраван со скрипом отодвинул стул и уселся. Я уже привык, что он ведет себя беспокойно, однако сегодня вечером, казалось, просто не находил себе места.

— Тут вот еще что странно: около месяца назад миссис О’Салливан пришла к Атертону домой, поговорить.

— Вот как?

— Дело было после обеда, и Атертона дома не оказалось. Миссис О’Салливан ждала его в гостиной более часа. Вернувшись, Атертон нашел ее встревоженной и расстроенной. Муж чрезвычайно зол, сообщила она, но не говорит, из-за чего. Миссис О’Салливан спросила Атертона, все ли в порядке в лавке, и тот лишь пожал плечами. О’Салливан вел себя не слишком дружелюбно, однако тут ничего необычного не было.

— Хм… — Я покачался на каблуках. — Если партнер Атертона был столь неприятным типом, то, может, в этом и причина? Допустим, вор — человек, который ненавидел О’Салливана. Вдруг грабеж…

— Ложный мотив? — скептически усмехнулся Корраван. — Стайлз, украдено на тридцать тысяч фунтов камней и золота!

Я поморщился.

— Я имел в виду другое: вдруг в личной неприязни и кроется причина, почему ограбили именно эту лавку, а не другую, соседнюю?

Корраван что-то проворчал себе под нос, перелистнул наполовину заполненную страницу блокнота и взялся за ручку.

— Завтра собираюсь поговорить с парой ювелиров, которых не удалось застать сегодня.

— Вы не поднимались наверх, в апартаменты О’Салливанов?

— Поднимался. А еще спрашивал Атертона, на каких правах здесь жил его партнер. Оказывается, О’Салливан ежемесячно отдавал ему деньги за найм помещения.

Корраван задумчиво покатал ручку между пальцами.

— Милфорд был прав. Никаких следов проникновения в апартаментах нет. Одежда висит в шкафах, кладовая забита вещами, на стенах — фотографии и картины, на столе — пара газет. Очевидно, ничего не пропало, чайный сервиз чисто вымыт, в комнатах прибрано. Обычное жилье семейной пары.

Я отвернулся, пряча улыбку. Уж кому-кому, но не Корравану судить об обычной семейной жизни. Он до сих пор был холостяком, и мне однажды случилось заглянуть к нему в гости. Ни фотографий, ни картин, ни малейших признаков уборки…

Уже уходя, я кое-что вспомнил.

— Что скажете насчет жены Атертона? Она вернулась в Лондон?

— Майна? Нет, по-прежнему гостит у сестры в Хертфорде. Атертон отправил ее туда поездом в воскресенье, и она планировала задержаться на неделю. В субботу вроде бы должна приехать. Кстати, я видел ее портрет. Она гораздо младше мужа и весьма привлекательна. Хотя, — Корраван пожал плечами, — портреты не всегда передают то, что есть на самом деле.

— Никто не станет платить за нелестное изображение, — согласился я и присел к своему столу — писать отчет.

Закончив, накинул пальто и пожелал Корравану доброй ночи.

— Сможете завтра посетить Гленартуров? — спросил он, прощаясь.

— Да, разумеется, — кивнул я и взял у него адрес.

Гленартуры жили на почтенной Саутворк-сквер, в элегантном особняке за высоким кованым забором. В дом меня впустил дородный дворецкий, попытавшийся скрыть удивление, когда я попросил его пригласить графиню. Из дальних комнат доносились звуки фортепиано. Дворецкий принял мою визитную карточку, пальто и шляпу, а затем оставил одного — восхищаться двумя парами портретов, висящих напротив друг друга, словно люди, сидящие за столом. На каждом из них, написанных в стиле сэра Джошуа Рейнольдса, красовался один и тот же джентльмен суровой наружности.

Однажды я посещал Национальную галерею на Трафальгарской площади за компанию с сестрой приятеля — та училась в художественной школе Слейда[2] и куда больше интересовалась картинами маслом, чем мною. Тем не менее я вспоминал проведенные в ее обществе часы с особой теплотой; она многое знала о живописи и передавала мне свои знания искренне и с большим энтузиазмом.

Музыка стихла, и я, подойдя ближе к одному из портретов, разглядел подпись художника. Господи… Сэр Джошуа Рейнольдс? Я повернулся ко второму, к третьему. И здесь то же самое. Вероятно, каждая из картин стоила маленькое состояние.

Из размышлений меня вырвал женский голос:

— Доброе утро!

Я обернулся и обнаружил перед собой привлекательную леди лет тридцати пяти с холодными голубыми глазами и сдержанными манерами.

— Роулинс доложил, что вы желаете со мной поговорить.

Ее голос был столь прекрасен, что напоминал жемчужину, если дозволительно подобное сравнение. Весь облик графини — от бледно-золотистых волос до расшитого шелкового шарфика — все в ней излучало утонченность.

— Д-да. Да, если можно, — пробормотал я.

Грациозно двигаясь — куда более грациозно, чем мисс Норткотт, она провела меня к двойным дверям, и мы вошли в залу с высоченным потолком. Занавески на окнах были раздвинуты, и в дневном свете я рассмотрел стены бледно-зеленого цвета, белые карнизы и изысканную лепнину. Мне в глаза также бросилась каминная полка, отделанная белым мрамором с серыми вкраплениями. Зала явно стояла пустая, однако в камине весело горел огонь.

Графиня сложила вместе кончики пальцев, словно удерживая в руках хрупкий предмет, и вопросительно на меня посмотрела.

— Леди Гленартур, — наконец начал я, — слышали ли вы о происшествии, случившемся во вторник вечером в лавке ювелира Атертона?

Она с вежливым интересом приподняла брови.

— Боюсь, меня не было в Лондоне. Я вернулась лишь вчера вечером.

— Один из компаньонов предприятия убит, и почти весь товар похищен, — объяснил я.

Взгляд графини вдруг стал сосредоточенным, словно она производила в уме подсчеты, однако лицо осталось невозмутимым. Да, проявлять сильные чувства — признак плохого тона, и все же я поймал себя на том, что восхищаюсь ее самообладанием.

— Бедный мистер Атертон, — наконец тихо вздохнула она.

— На самом деле погиб его партнер, мистер О’Салливан, — поправил ее я. — Он занимался для вас огранкой сапфирового кулона.

— Ах, да. Кулон — часть фамильного ожерелья, — отозвалась графиня. — Полагаю, ваш визит