Черная карусель братьев Человековых - Лев Брусилов

– Да, – кивнул начальник сыскной, – чтобы запутать следствие. И еще, – Фома Фомич провел рукой по подбородку, – мне кажется, преступников было несколько…

– Я тоже так думаю, – согласился с полковником губернатор. – Ведь чтобы поднять такую тушу, прошу прощения за просторечие, нужно как минимум три, а то и четыре человека. В полицмейстере было, наверное, центнера полтора, если не больше.

Губернатор задумался: щурил глаза, водил головой из стороны в сторону, машинально поправлял манжеты мундира, кривил губы и время от времени бросал быстрые взгляды на фон Шпинне, а затем проговорил:

– И все равно меня не покидает мысль о какой-то иррациональности этого преступления. Кажется, но я могу ошибаться, что это, скорее всего, убийство политическое, а не уголовное. Зачем уголовникам все это действо? Они если и имели зуб на полицмейстера, то обделали бы свои дела как-то иначе… Или я ошибаюсь? – Он вопросительно уставился на фон Шпинне.

– Нет, ваше превосходительство, вы не ошибаетесь, я с вами согласен, логики в этом убийстве очень мало. Оно совсем не похоже на те преступления, с которыми мне приходилось сталкиваться. Неоправданное усложнение ставит множество вопросов, на которые нет ответов.

– Какие вопросы? – спросил губернатор.

– Во-первых, мне это пришло в голову, как только я узнал об убийстве полицмейстера: что делал Свищ ночью возле карусели? Как он там оказался, зачем пришел, может быть, его туда кто-то позвал…

– А вы не думали, что его могли убить в другом месте, а к карусели доставить уже, скажем, на пролетке или вообще на какой-нибудь телеге? – начал высказывать свои предположения Петр Михайлович.

– Ну как же, думал. – Стул под начальником сыскной скрипнул, когда он забрасывал одну ногу на другую. – Если так, то все похоже на какой-то ритуал…

– Именно, – горячо перебил Фому Фомича губернатор, – никак не мог подыскать подходящего определения. И мне кажется, для преступников очень важным было соблюсти вот всю эту чудовищную очередность: доставка полицмейстера к карусели, усаживание на лошадку, привязывание, отсечение головы. Мне только непонятно, что они хотели всем этим сказать… – Губернатор с шумным вздохом, как после тяжелой работы, замолчал и откинулся на спинку стула.

– Да боюсь, что это непонятно никому, кроме самих преступников. Хотя… – начальник сыскной вскинул руки, – бывает и такое, что когда преступник пойман, сидит он перед тобой и сам не может объяснить, зачем все это делал.

Начальник сыскной и губернатор еще какое-то время поговорили, поделились соображениями. Соображений больше высказывал Протопопов, порой они были логичны и осмысленны, а порой фантастичны и невероятны до такой степени, что Фоме Фомичу приходилось прилагать усилия, чтобы не рассмеяться. Их беседа начала приобретать затяжной и довольно бессмысленный характер, начальник сыскной это понял сразу, а вот его превосходительству понадобилось время.

Сговорились хотя бы раз в несколько дней встречаться и делиться сведениями. Начальник сыскной будет докладывать о продвижении расследования, а его превосходительство – о том, как идут дела у жандармерии и судебного следствия.

Александр Генрихович Трауэршван, тридцати восьми лет от роду, женат, супруга некрасива, детей нет. Будет не лишним рассказать об этом человеке подробнее.

Ранее мы упоминали, что он никакими блестящими победами себя не зарекомендовал – в военных кампаниях не участвовал, в громких разоблачающих расследованиях не замечен, но, несмотря на этот девственный послужной список, сделал карьеру. Как же так получилось и в чем его секрет?

Родился будущий губернский шеф жандармов в городе Киеве в семье чертежника при межевом ведомстве. Никакие капиталы, никакие влиятельные или знатные родственники за ним не стояли.

Детство Александра Генриховича прошло среди рулонов ватманской бумаги, больших картонов, обтянутых дешевой кожей, готовален с наборами блестящих чертежных приспособлений: циркулей, рейсфедеров, тонких колонковых кистей. Мать часто и тяжело болела, потому все свое время проводила либо в лечебнице, либо на даче. Сын помнил ее лицо исключительно по акварельному портрету, висящему в гостиной.

Мальчиком в основном занимался отец. Он был человеком мягким и хотел, чтобы сын пошел по его стопам – стал чертежником, ведь он сам когда-то пошел по стопам своего отца. Брал Александра с собой на службу, позволял играть циркулями и не заправленными чернильной тушью рейсфедерами.

Поначалу маленькому Саше все это очень нравилось. Как только сын подрос до возможности понимать суть разговоров о грядущем, отец поведал ему о своих мечтах. Мечты эти были просты и незатейливы, как брусковый шрифт. Трауэршван-старший мечтал посадить сына на затертое до блеска многими поколениями войлочное место за чертежным столом.

Сын, будучи уже гимназистом, имел свои представления о будущем, оттого этой перспективой ужаснулся. У него-то уже были планы, о которых отец ничего не знал, да и не мог знать.

Планы эти, как часто бывает в жизни, появились не на пустом месте. Подтолкнул его один случай.

Как-то к ним в гимназию нагрянули жандармы, пришли за учителем словесности Соколовским. Это, собственно, никого не удивило, среди преподавательского состава гимназии давно ходили разговоры, что рано или поздно Соколовский договорится и за ним придут. Учитель словесности был известным на всю гимназию фрондером, нелицеприятно высказывался о прочих преподавателях, об инспекторе, о директоре, о министре просвещения и даже, тут нужно сказать шепотом, о самом государе императоре. Договорился.

На ученика четвертого класса Сашу Трауэршвана произвело впечатление то, как выглядели жандармы, вернее, жандармский офицер. В васильковом, с иголочки, мундире, в фуражке с высокой тульей, в начищенных до блеска Полярной звезды сапогах, которые чулком обтягивали голени, без единой морщинки или залома.

Офицер, лица которого гимназист не запомнил, не суетился, не кричал, он вообще говорил мало и негромко, а управлял всеми лишь взмахами рук в белых лайковых перчатках. Он словно дирижировал. В тот момент в том конкретном месте он был царь и бог. Все беспрекословно выполняли его команды. Саша видел, как преподаватели и сам директор навытяжку стояли перед ним, выстроенные шеренгой в коридоре. Офицер расхаживал, скрипя сапогами, перед этой публикой и улыбался тонкими бесцветными губами. А они все дрожали. Саша видел. И это необычайно радовало его. Вспомнилось, как вызывал его к себе директор, вальяжный, рыхлотелый, с толстыми, точно измазанными свиным жиром губами, и отчитывал за какие-нибудь пустяки. Теперь вот сам стоит, вытянувшись струной, и наполненными ужасом глазами смотрит