Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Корнуэлл Бернард

Но едва Радок отошел от машины, как услышал, что кто-то бежит в его направлении. Было темно, как в преисподней, и он смог различить лишь чей-то быстро приближавшийся к нему силуэт. Кнопка кобуры вмиг расстегнулась. Рукоятка пистолета привычно легла в ладонь. Уверенно и твердо держа оружие в вытянутой вперед руке, Радок решил стрелять этому подонку прямо в грудь, представлявшую собой крупную мишень. В ноги целить он не будет, поскольку не желал промахнуться, ведя огонь по бегущему человеку. Он непременно должен поразить преступника. Попасть в него, несмотря на темноту. И на привкус страха во рту и спазмы в животе. Хотя стояла холодная ночь, по его щеке скользили струйкой капельки пота.

Радок взвел курок «вальтера». Пот теперь струился по спине, проникая и под трусы. «Пора! – сказал он себе. – Бей в упор!»

И вдруг:

– Там такое творится, Радок!

Это был Хинкле. Радок опустил пистолет и медленно вернул курок в исходное положение.

– Что за чертовщина? – спросил Хинкле, увидев в руках Радока оружие. – Ты что, хотел снести мне голову?

Хинкле тяжело дышал. Ну и располнел же он! А из толстяков всем известно какие бегуны, подумал Радок.

– Я не знал, что это ты.

– Уж не принял ли ты меня за свою бывшую жену? – попытался сострить Хинкле, но шутка вышла неудачной, и он продолжил быстро: – Там у них черт знает что делается! Ничего…

Хинкле заколебался, не зная точно, стоит ли рассказывать дальше, а ведь такого с ним еще никогда не случалось.

– Ну и что же там у них происходит? – произнес Радок.

– А ты лучше сам сходи туда и посмотри. Пока еще не нагрянули следователи. В общем, большая заваруха!

В том, что Хинкле был прав, Радок сразу же убедился, когда добежал до конца проулка. Лучики карманных фонарей гестаповцев метались из стороны в сторону, обшаривая два распростертых на земле тела. Цезак, вцепившись пальцами в булыжник мостовой, лежал на спине, лицом вверх. Другой труп привалился к стене дома. Верхняя часть головы снесена, а то, что осталось, представляло собою кровавое месиво, от которого Радок старательно отводил взор. И этот мертвец не походил на торгаша с черного рынка.

Даже во мраке, потрясенный увиденным, он с первого взгляда определил в нем человека из высшего общества. Отлично сшитые брюки, дорогое пальто из верблюжьей шерсти, маникюр на ухоженных руках, все еще сжимавших пистолет. На левой руке – кольцо. Золотое, с монограммой. И Радок понял, что дело осложняется. Ведь все говорило о больших деньгах, которые всегда создают проблемы. И о власти, так же, как и деньги, усложняющей жизнь. Радок осознал это свойство денег и власти, когда был еще мальчиком и их семья работала у богатых людей. Такие кольца носят те, у кого и деньги, и власть. Чайную чашечку они держат двумя пальцами – большим и указательным, сложенными, будто для благословения. Говорят в нос с изысканным шёнбруннским прононсом, якобы отличающим их от всех прочих людей. И при этом тужатся выглядеть мужественно…

Тело лежало так, будто человек прилег после обеда с программой скачек в руках. Возможно, благодаря именно этой-то позе и узнал Радок его.

– Боже правый!

– Да, дело дрянь, – поспешил выразить свое согласие Хинкле.

– Я знаю его.

– Большая заваруха, – повторил, качая головой, Хинкле.

– Что тут произошло, черт побери? Я же сказал, что их следует взять живыми! – закричал Радок, обращаясь к одному из гестаповцев – здоровенному детине в дурацкой мягкой шляпе и черном кожаном пальто и с фонариком в руке.

– Успокойтесь, приятель! – ответил детина. – Они первые открыли огонь.

Гестаповец вплотную подошел к Радоку. От него несло гуляшом и пивом. Кожаное пальто было мокрым и перепачканным в грязи, словно в нем катались по земле.

– И вам что, пришлось отстреливаться? – спросил Радок.

– Ну да. А что было делать? Вы бы на нашем месте стали стоять и ждать, когда вам отстрелят яйца? Или у вас их слишком много?

Да, он был прав. Радок вспомнил, как только что и сам чуть не всадил пулю в грудь Хинкле, приняв его за Цезака. Но ему не терпелось переложить вину за то, что этих двоих не взяли живыми, на кого-то другого. Он прямо-таки ощущал, как грызут его изнутри с беспощадностью рака желудка чувство вины и скорбь.

– Кроме всего прочего, – продолжал верзила-гестаповец, – этот старый хрыч сам себе снес полчерепа. А потому заткнитесь, парни, если не хотите, чтобы и с вами было то же самое. Это вы втянули нас в свое грязное дело. Так что будет лучше, если вы отчалите побыстрей отсюда и займетесь составлением своих рапортов. Тоже мне герои! Ничего не могут сделать без посторонней помощи!

Радок внимательно оглядел этого типа с ног до головы, будто снимая с него мерку для соснового гроба. В порядочном обществе он вырвал бы этому наглецу глаза и заткнул бы их ему в глотку. Но общество в гитлеровском рейхе к порядочным никак не относилось, и поэтому Радок ограничился тем, что сказал:

– Мостовая скользкая после дождя. И когда имеешь при себе заряженное оружие, необходимо соблюдать крайнюю осторожность. Этот, в верблюжьем пальто, мог просто поскользнуться и – бах! Вы же приписываете его гибель себе.

– А пошел ты!.. – прорычал верзила.

Трое гестаповцев потеряли всякий интерес к происходящему, хотя не исключено, чуть позже им и придется давать показания. Засунув в кобуры свои «люгеры» и спрятав фонарики в карманы, они отправились в обратный путь. И лишь тогда Радок заметил на одном из них высокие сапоги. «Боже мой! – подумал он. – Высокие сапоги – и деловой костюм! И кто только там следит за их одеждой?»

Но все это – не столь уж важно. Главное – то, что они с Хинкле остались наедине с двумя трупами. Радок посмотрел на то место, где должна была бы быть голова у убитого, и взгляд его снова наткнулся в темноте на черное месиво. Он гнал от себя нахлынувшие на него воспоминания… Гнал… К чему предаваться им в данный момент?

– Большая заваруха! – продолжал бубнить напарник.

– Ты не мог бы сменить пластинку, Хинкле?

– Что толку стоять у этих трупов? Заберем у них документы да и отправимся по домам пить шнапс, а?

– Не торопись, Хинкле, не торопись! Понял? Подожди со своими шуточками: нам есть пока чем заняться.

Они начали обыскивать трупы. Радок, воспользовавшись своим положением, взял генерала на себя, а Цезака предоставил Хинкле. Бумажник оказался там, где он и предполагал его найти, – в левом внутреннем кармане пиджака. И ничего, что позволило бы идентифицировать личность убитого: ни продовольственных карточек, ни талонов на бензин. Не было даже свидетельства о прописке, которое каждый обязан был иметь при себе хотя бы в доказательство того, что он зарегистрирован в местном отделении полиции. Короче, ничего, что говорило бы о том, что это генерал. Это было совсем не похоже на этого человека. И только потом Радок обнаружил членский билет жокей-клуба и фотографию жены генерала. Золотые волосы собраны сзади в пучок, лицо спокойное, ясное, гордое. Радок сомневался, что этот снимок – последних лет. Но если это не так, то она лишь немного изменилась за последние двадцать лет.

– У него нет практически ничего, – досадовал Хинкле. – Разве что мелочь – тринадцать рейхсмарок, если уж точно.

Внезапно послышалось завывание сирены полицейской машины скорой помощи.

– И никаких документов. Осторожный малый, этот твой Цезак, – усмехнулся Хинкле. – Интересно, какого черта они здесь делали? О чем договаривались?

Инспектор не ответил, хотя такой же точно вопрос возник и у него. Пороховой дым почти рассеялся, и проулок стал заполняться тяжелым сладковатым запахом бойни. Радок ступал осторожно: повсюду виднелась кровь.

– Это и был тот самый, с которым встречался Цезак, – молвил Хинкле, глядя вниз на то, что раньше было генералом фон Траттеном. – Впрочем, может быть, и нет, и оказались они тут вдвоем просто в силу рокового стечения обстоятельств. Но если так, то почему старик застрелился? Что он такого натворил, чтобы кончить жизнь таким вот способом?