Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

— Отвечай же, Сольвиг. С какой стати время сборов должно было измениться? — Хормейстер подошел на два шага ближе, буравя Якоба взглядом. Уголок его рта нервно подергивался, и Якоб интуитивно понимал почему. После рождественского концерта он стал ведущим солистом хора, любимчиком учителя, которого тот обычно осыпал похвалами. Но сейчас возникла ситуация, требовавшая строгости: проявление мягкости другие мальчишки сочли бы за сигнал, что пунктуальностью и дисциплиной можно пренебречь.

— Факт остается фактом: ты опоздал. А я не потерплю подобной расхлябанности. Сегодня ты в репетиции не участвуешь. — Хорстен резко развернулся на каблуках.

— Но... — Якоб едва соображал, что происходит.

— Выйди вон, — хормейстер указал на дверь, даже не глядя на Якоба. — Иди и подумай над своим поведением.

Через секунду Якоб уже сидел в коридоре перед школьной канцелярией. Он не знал, что делать. Лизе и Асгер уехали и должны были вернуться только через три часа. Даже будь у него монетка в одну крону для автомата — а у него ее не было, — он всё равно не смог бы до них дозвониться.

Он снял куртку и уткнулся в нее лицом. Теперь его наверняка не возьмут на гастроли во Францию в следующем году. А что если школа лишит его стипендии? Неужели за ним приедут родители и отправят обратно на Борнхольм?

Цоканье тонких каблуков по кафельному полу заставило его поднять голову. Перед ним стояла женщина с темно-каштановыми волосами, уложенными в безупречный пучок. Это была Йетте Хорстен, супруга хормейстера и мать Конрада, которая несколько часов в неделю помогала в школе с бумажной работой. Она наклонилась и заглянула в его покрасневшие от слез глаза.

— О чем ты тут плачешь, Сольвиг? — спросила она так мягко, что слезы хлынули у него с новой силой. Она полезла в сумочку, достала приятно пахнущий духами платок и промокнула ему щеки. — Ну-ну. Расскажи мне, что случилось.

Она молча слушала, пока Якоб, всхлипывая, пересказывал утренний телефонный разговор и то, как на него накричал ее муж.

— И кто же тебе звонил? — тонкие, аккуратно подведенные брови Йетте Хорстен сошлись к переносице.

— Берг. И... и Конрад... Берг сказал, что Конрад просил его передать.

— От моего сына? — Йетте Хорстен несколько секунд заманчиво смотрела на закрытую дверь репетиционного зала, а затем снова провела платком по его щеке.

— Понимаешь, в чем дело... — ласково заговорила она, и Якоб на мгновение замер, наслаждаясь этим почти материнским теплом. — Проблема в том, что ты думаешь только о себе.

Якоб удивленно поднял глаза. Йетте Хорстен смотрела на него со странным выражением лица, которое совершенно не вязалось с ее вкрадчивым, ласковым голосом.

— Конрад рассказывал мне, как ты на занятиях... скажем так, выставляешь себя напоказ за счет других.

— Выставляю напоказ? — Якоб не знал этого слова.

Йетте Хорстен натянуто улыбнулась:

— Да. Другим ребятам и слова вставить не дают, когда ты так выпячиваешь свои способности.

— Но... — возражение застряло у него в горле. Разговор окончательно потерял для него всякий смысл.

— Конрад занимается ровно столько же, сколько и ты. Может, даже больше, ведь подхалимством он ничего не добьется — отец такие штуки видит сразу. — Йетте посмотрела на него. — У Конрада скоро начнется мутация голоса. У Берга тоже. Будь ты хорошим товарищем, ты бы уступил им дорогу, чтобы они успели напоследок насладиться выступлениями, разве нет? У тебя-то времени впереди полно. Сколько тебе лет? Восемь?

— Девять.

— Боже мой. А ты уже пел сольную партию «Хвалите Господа». Конрад правую руку отдал бы за такую возможность.

— Но они меня обманули! — Якоб отодвинулся от женщины на несколько сантиметров. То, что она сидела так близко, вдруг показалось ему чистой воды манипуляцией. В его сознании зашевелилось смутное и липкое понимание, отозвавшееся тошнотой в горле: эти мальчишки не были его друзьями. И его талант не был даром для хора — он был угрозой для них.

— Обманули тебя?! — Йетте Хорстен тихонько рассмеялась. — Какое серьезное обвинение. Думаю, это просто недоразумение, Сольвиг. Мой мальчик уж точно никого не обманывает.

Дверь в репетиционный зал распахнулась.

— Ну вот! Перерыв. Давай у них и спросим, согласны ли они с твоей версией, — сказала она, когда из класса повалили мальчишки. — Конрад? — Она помахала рукой сыну, который вышел одним из первых.

Темноволосай мальчик вздрогнул, увидев свою мать рядом с Якобом у канцелярии.

— Позови и Берга тоже, — добавила она.

Мальчики подошли ближе. Конрад двигался неуверенно, стараясь не смотреть на мать, в то время как Берг гордо вскинул голову и сердито уставился на Якоба.

— Якоб утверждает, что вы намеренно соврали ему, чтобы он опоздал на занятие сегодня. Что скажете? Конрад?

Мальчик пожал плечами:

— Я ничего такого не говорил.

— Берг? — Йетте перевела взгляд на старшего мальчика.

Лицо Берга расплылось в обаятельной улыбке:

— Сольвиг, Сольвиг, Сольвиг... Ты что, никогда в календарь не заглядывал?

Он сделал шаг назад, сорвал листок с настенного календаря и сунул его Якобу прямо под нос, так близко, что тот едва смог разглядеть огромную единицу. «Суббота, 1 апреля 1989 года», — значилось там.

— Это же была первоапрельская шутка, черт возьми! — рассмеялся Берг и быстро повернулся к Йетте Хорстен: — Простите за грубое слово, госпожа Хорстен. — Он комично поклонился, как актер немого кино, и похлопал Конрада по плечу. — Пойдем, скоро звонок. Нам-то опаздывать нельзя.

Йетте Хорстен проводила ребят ласковым смехом. Затем легонько похлопала Якоба по колену, не глядя на него.

— Ох уж эти мальчишки... — Ее улыбка угасла. — Не будь таким зацикленным на себе, Сольвиг. Ты же слышал: это просто шутка.

С этими словами она поднялась и ушла.

Карл

Курсор мигал на экране. Одно мигание в секунду, и с каждым этим миганием, с каждой секундой, исчезающей в небытии, Карла всё больше прошибал холодный пот. Он застрял, даже не успев начать. За весь день он не выдавил ни одной путной строчки, хоть и просидел до вечера, тупо уставившись в пустой документ.

Почти разложившееся письмо из бутылки, найденной