Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен
«Нам тоже нужно хоть иногда себя баловать», — говорила она Перу по выходным, когда у них не было никаких планов. И принималась печь пироги и кексы, просто не зная, куда деться от внутреннего дискомфорта. Но правда заключалась в том, что ей никогда не становилось лучше после того, как выпечка была съедена.
В детстве она не была полной. Так когда же всё началось?
Ночью, где-то около трех, в памяти всплыло отчетливое воспоминание: ей четырнадцать лет, она переходит в девятый класс, кажется, это было летом 1985 года. В бикини и шортах она едет на велосипеде по гравийной дороге вместе с подругой. Они направляются к пляжу, а позади них, примотав к багажнику транзисторный приемник, катят Хайнц и долговязый парень, которого все звали просто Ланге.
Она была тайно влюблена в Ланге уже несколько месяцев. Они учились в разных классах, но Линетт благодаря хитрости и обаянию умудрялась крутиться поблизости. Она как бы случайно проходила мимо зала, где он тренировался в бадминтон, или делала крюк, чтобы купить журнал «Ви Унге»[48] в киоске, где он подрабатывал. В детстве общение давалось ей так легко. Она часто и непринужденно смеялась, и в тот день ехала на велосипеде совершенно беззаботно... Они шумно неслись мимо желтых рапсовых полей, внизу холма уже виднелся пляж, и она была уверена, что к вечеру они с Ланге станут парой.
Но тут она услышала приглушенный смех парней за спиной. Хайнц прыснул от удивления, будто Ланге отпустил какую-то дерзкую, неприличную шутку. А затем прямо позади нее раздался голос Ланге:
— Линетт, а куда ты девала седло?
Эта реплика вызвала у Хайнца взрыв хохота. Подруга Линетт, влюбленная в Хайнца, тоже покатилась со смеху. Линетт, не желая портить компанию или показаться глупой, расспрашивая, что Ланге имел в виду, просто глупо улыбнулась, снова и снова прокручивая эти слова в голове. «Куда ты девала седло?»
Только когда они начали раскладывать полотенца на песке, до нее дошел истинный смысл шутки. Он имел в виду, что она толстая. Настоящая жиртрестка. И у него были доказательства. Он ведь ехал прямо за ней по неровной дороге. Он своими глазами видел, как ее ягодицы расплылись и полностью поглотили седло. Она ведь не была стройной, подтянутой спортсменкой со стальной попой, как те знаменитые женщины с телеэкранов, занимавшиеся аэробикой; ее задница наверняка тряслась и подпрыгивала при каждом движении велосипеда.
На следующий день она впервые в жизни села на диету.
С Ланге она больше не разговаривала. Спустя шесть лет, в канун Рождества, когда она уже уехала от родителей и набрала первые пятнадцать-двадцать килограммов в бесконечном круговороте переедания и вызванной рвоты, она случайно встретила его в церкви в родном городке.
Он улыбнулся и сказал: «Линетт, сколько лет, сколько зим!». Но она сделала вид, что не понимает, о чем речь, и всю службу простояла, мысленно твердя одни и те же слова: «Он сломал мне жизнь. И даже не помнит об этом».
Шуршание целлофана вырвало ее из размышлений. Звук был тихим, но у нее всегда рефлекторно выделялась слюна при этом шорохе, и она раздраженно подняла глаза. Сидевший напротив мужчина выудил из вазочки сразу три швейцарских леденца в обертках и, судя по всему, намеревался отправить их в рот все разом.
В душе у Линетт поднялась волна раздражения. Какое же это, должно быть, облегчение — быть настолько худым, чтобы позволять себе вот так обжираться сладостями. Но здесь, из всех возможных мест? Там, куда люди приходят за помощью в борьбе с пищевой зависимостью?
Она схватила журнал по интерьеру и попыталась сосредоточиться на сложной инструкции по сборке самодельного абажура. Но тщетно: придурок напротив будто специально нарывался на неприятности. Из его наушников доносился тихий гул музыки. Похоже, какая-то классика. Она не знала этого произведения и вряд ли бы вообще обратила внимание, если бы этот тип не принялся подпевать под нос.
Сидевшая в глубине зала женщина оторвалась от телефона и добродушно улыбнулась ему, но Линетт едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Ну что за манеры — сидеть здесь и выть, точно уличный музыкант? Это приемная клиники, здесь сидят люди, нуждающиеся в медицинской помощи, люди, которым страшно, те, кто ждет серьезных диагнозов. И они должны слушать это кошачье мяуканье?
Возможно, остальным это и не мешало. Но именно в эти минуты рождалась новая Линетт, и она не позволит испортить этот судьбоносный момент.
— Простите? — Она подалась вперед, глядя на мужчину. — Извините, алло! Вы, который поет! — повторила она громче, так что все присутствующие в приемной обернулись к ней.
Мужчина резко замолчал, секунду смотрел в пустоту, а затем сдвинул наушники на шею и повернулся к Линетт. Его крысиные глазки буравили ее взглядом долгие, неприятные две секунды.
— Вы это мне? — спросил он наконец.
— Да, — Линетт почувствовала, как к щекам приливает жар. — Не могли бы вы прекратить петь?
Мужчина посмотрел на нее непонимающе, и в его взгляде появилось новое выражение. Обида — словно она несправедливо отругала ребенка, а не взрослого человека. Но эта детская реакция не вызвала у нее жалости, только еще больше разозлила. Неужели он не понимает, как его неуместный вой действует на окружающих? Когда маленькие дети тыкали в нее пальцем или когда подростки смеялись за ее спиной, она ведь не оборачивалась к ним с вопросительным видом. Она прекрасно знала, что толстая! Всю жизнь она только и делала, что извинялась за свой вес и пыталась спрятаться от чужих глаз. А он сидит тут без тени смущения и навязывает другим свои причуды?
Линетт буквально закипала, в ней поднималась ярость, которая копилась в ее душе с того самого летнего дня 1985 года.
— От вашего пения просто уши вянут!
Эти слова эхом разнеслись по приемной. Женщина в глубине зала нахмурилась, но Линетт не чувствовала неловкости под прикованными к ней взглядами.
Таковой была новая Линетт. Женщина, умеющая постоять за себя.
— Линетта Тюкиер? — раздался звонкий голос справа.
Линетт не слышала его — мужчина продолжал буравить ее своим жалким крысиным взглядом.
— Линетта Тюкиер здесь? Врач готов вас принять. — Молодая женщина в голубой футболке-поло и белых