Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

Он ошеломленно уставился на закрытую дверь. После столь успешного дня он ожидал избавления. Думал, что спазм, сковавший его голос, исчезнет, и он запоет как прежде.

Он вытащил из кармана телефон и открыл папку со старыми фотографиями. Эти снимки были его единственным оружием, всем, что у него осталось.

За дверью снова зазвучал хор Va, pensiero. Это было чудовищно несправедливо: он стоял здесь, в коридоре, а не в самом центре мужского хора, ведь Va, pensiero по праву была его песней. Он сам был подобен рабам из этого хора — беззащитной жертвой самозваных палачей. А с палачами можно сделать лишь одно, если хочешь вернуть себе свободу.

Они отобрали у него всё. Значит, он отнимет всё у них. У каждого по очереди.

Томми

С той ночи прошло уже больше десяти лет, и поскольку при задержании прибор показал 1,3 промилле, Томми должен был помнить лишь смутные, нечеткие обрывки.

Но он помнил всё.

Он помнил, как брел по темному шоссе с безумно дорогой дорожной сумкой в руке. Помнил дождь — пугающе тихий и одновременно пугающе громкий, он стучал по асфальту, журчал в мокрых полях, шелестел в опавшей листве на опушке леса. Помнил свое отчаянное всхлипывание, когда вернулся к трактиру, но не смог найти машину. Он искал и искал — возможно, прошло всего минуты две или три, пока фары не мигнули где-то в темноте, но ему показалось, что минули часы. Он до сих пор просыпался посреди ночи в холодном поту, заново переживая ощущение того, каким холодным и насквозь промокшим был его пиджак, когда он наконец забрался в салон и сел за руль.

Он помнил, как бешено колотилось сердце под ремнем безопасности, когда он выезжал на дорогу. Как ничего не было видно в темноте, хотя дворники истерично молотили по лобовому стеклу. Помнил облегчение, когда наконец нашёл выезд на шоссе и прибавил газу на разгонной полосе.

Машин на трассе почти не было — обычная будничная ночь. «Ауди» быстро пожирала тридцать с лишним километров, отделявших его от Копенгагена, но мысль о том, что он скоро будет дома, не спасала от нарастающего удушья. Казалось, галстук затянут слишком туго. Он принялся судорожно рвать воротник сорочки, но обнаружил, что галстука на шее нет.

Прошло несколько секунд — алкоголь сильно затуманил мозг, — прежде чем до него дошел очевидный факт: галстук пропал. Золотисто-коричневый шелковый галстук от «Феррагамо», подаренный женой по случаю его назначения министром, бесследно исчез.

Он лихорадочно хлопал себя по карманам, шарил по полу машины и в дорожной сумке, пока автомобиль вилял из стороны в сторону. Какая-то машина в соседнем ряду затяжно и злобно просигналила ему, но он этого почти не заметил. Ему нужно было найти галстук!

Он подумывал развернуться. Может, снял его в туалете? Или у барной стойки? Но в любом случае он бы засунул его в карман. А может, просто ослабил узел, и галстук соскользнул? Но где? Теперь он мог быть где угодно. В трактире, на обочине дороги, в ее машине...

Именно в этот момент он заметил сзади полицейскую машину. Капли дождя на заднем стекле преломляли свет мигалок, и в зеркале заднего вида ему чудился не один патруль, а целая армия преследователей — сотня против одного. Он понимал: если сейчас остановится, его привычной жизни придет конец.

И он вдавил педаль газа в пол.

Томми почувствовал, как в кармане вибрирует телефон. Он резко выпрямился в кресле вагона и растерянно огляделся. За окном электрички было темно, в салоне пахло влажной шерстью. Сидевшая напротив пожилая дама внимательно разглядывала его — должно быть, узнала по телевизору.

Он вытащил телефон и глянул на экран. «Номер скрыт» — наверняка очередной журналист. Но он уже дал пять или шесть подробных интервью о том, «каково это — вернуться в Кристиансборг» и «какие уроки он извлек из своего падения». С него хватит. Выворачивать душу в седьмой раз, сидя в вагоне пригородной электрички, он точно не собирался.

Он вернул себе права еще пять лет назад, и в гараже их дома на Страннхёйвей стояли два электромобиля, но Катрин запретила ему ездить в Кристиансборг на машине.

— Избиратели еще не готовы увидеть тебя за рулем, — отрезала она.

И она, скорее всего, была права.

Он подхватал сумку, вышел на станции Ордруп и уже направлялся к своему припаркованному у платформы велосипеду, когда в кармане куртки снова зажужжало. Опять скрытый номер. Эти журналюги, черт бы их побрал, никогда не сдаются.

Он глубоко вздохнул и резко буркнул в трубку:

— Эккерт.

Нужно было сразу дать понять, что он не расположен к разговору, иначе от них вовек не отвяжешься.

Ответа не последовало. Но на том конце провода кто-то был. В трубке слышалось дыхание, и у Томми в животе зашевелилось нехорошее предчувствие. В первые месяцы после того инцидента они с Катрин получали массу анонимных звонков со скрытых номеров. Иногда это были дети, которые с гиканьем бросали трубку, но чаще в динамике не раздавалось ничего, кроме статического треска или тяжелого чужого дыхания.

— Алло? — Он раздраженно выкатил велосипед со стоянки. — Эккерт слушает.

— Это тот самый Эккерт, который вернулся? — Голос звучал странно. Кажется, его пропустили через какой-то исказитель.

— С кем я говорю?

— М-м-м... Да, с кем же ты говоришь? Может, со своей совестью?

Томми натянуто улыбнулся прохожему, миновавшему велосипедную стоянку. За последние дни он наслушался подобных выпадов. В основном они сыпались в соцсетях, бурливших спорами о том, достоин ли человек, севший пьяным за руль, заседать в парламенте. Но этот звонок был другим. Какое-то затаенное злорадство в голосе собеседника подсказало ему: нужно убираться со станции. Подальше от посторонних ушей.

— Совестью? — переспросил он.

В трубке повисла пауза.

— Ты ведь никогда не умел отвечать за свои поступки, правда, Томми?

Томми сглотнул. Его безмерно злило то, что слова незнакомца едва не довели его до слез. Ведь это было ложью! Он, черт возьми, ответил за всё. Он ушел из Кристиансборга и покинул министерский пост. Он прошел курс лечения. Он потерял практически всё и...

— И вот ты