Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

Книга в общих чертах следует хронологии этих трех исторических фаз. В первом разделе рассказывается об одном из главных триумфов эмерджентного мира — колониальном поведении общественных насекомых, таких как муравьи и термиты, — а затем автор возвращается в прошлое, чтобы проследить историю децентрализованного мышления: от Энгельса на улицах Манчестера до новых форм эмерджентного программного обеспечения, разрабатываемого сегодня. Второй раздел представляет собой обзор эмерджентности в ее современном понимании; каждая из четырех глав этого раздела посвящена одному из ключевых принципов данной области: взаимодействию соседей, распознаванию образов, обратной связи и косвенному управлению. Заключительный раздел устремлен в будущее искусственной эмерджентности: в нем высказываются предположения о том, что произойдет, когда медиасреда и политические движения будут в значительной степени формироваться силами, действующими «снизу вверх», а не «сверху вниз».

*   *   *

Определенные формы и паттерны витают над разными историческими эпохами, преследуя и вдохновляя людей, живущих в эти периоды. Эпическое столкновение и последующее разрешение диалектических противоречий определяли интеллектуальную жизнь первой половины XIX века; дарвинизм и движения за социальные реформы наполнили вторую половину столетия образами сетей и паутин. Первые несколько десятилетий XX века нашли свое предельное выражение в буйной анархии взрыва, в то время как последующие десятилетия растворились в безликом порядке регулярной сетки. Последние лет десять можно рассматривать как возвращение к тем викторианским сетям, хотя я подозреваю, что образ, выжженный на нашей сетчатке за последнее десятилетие, куда более прозаичен: наложенные друг на друга окна на экране или, возможно, щелчок мыши по иконке.

Эти формы — емкие символы определенного исторического момента, способ вызвать в памяти эпоху и свойственные ей причудливые увлечения. Для людей, живущих в эти периоды, подобные формы служат когнитивными кирпичиками, инструментами мышления: Чарльз Дарвин и Джордж Элиот использовали образ сети для понимания биологической эволюции и социальной борьбы; полвека спустя футуристы воспевали взрывы пулеметного огня, в то время как Пикассо использовал их, чтобы воссоздать ужасы войны в «Гернике». Формы — это способ интерпретации мира, и хотя ни одна из них не способна полностью отразить свою эпоху, они остаются неоспоримой составляющей истории человеческой мысли.

Когда я воображаю форму, которая будет витать над первой половиной XXI века, мне приходит на ум вовсе не спиральное объятие генома и не вытравленная решетка кремниевого чипа. Вместо этого мне видятся пульсирующие красные и зеленые пиксели симуляции слизевика Митча Резника: сначала они хаотично движутся по экрану, а затем медленно сливаются в более крупные формы. Очертания этих кластеров — с их живой неправильностью и отсутствием пейсмейкеров — это и есть та форма, которая определит грядущие десятилетия. Я вижу их на экране, растущих и делящихся, и думаю: именно в этом направлении лежит будущее.

Лицо за лицом...

— УОРДСВОРТ,

«ПРЕБЫВАНИЕ В ЛОНДОНЕ»

У городов нет центральных планирующих комиссий, которые решали бы проблемы закупки и распределения припасов... Как же этим городам удается избегать разрушительных колебаний между дефицитом и избытком из года в год, из десятилетия в десятилетие? Загадка становится еще глубже, когда мы наблюдаем калейдоскопическую природу крупных городов. Покупатели, продавцы, администрации, улицы, мосты и здания постоянно меняются, так что целостность города каким-то образом удерживается в непрерывном потоке людей и строений. Подобно стоячей волне перед камнем в стремительном потоке, город — это узор во времени.

— ДЖОН ХОЛЛАНД

В Пало-Альто начало осени, и мы с Деборой Гордон сидим в её кабинете в Гилбертовском корпусе биологических наук Стэнфорда, где она проводит три четверти года, изучая поведенческую экологию. Оставшуюся четверть она посвящает полевым исследованиям местных муравьев-жнецов на американском Юго-Западе, и при нашей встрече на её лице всё ещё держится лёгкий загар, оставшийся после недавней экспедиции в пустыню Аризоны.

Я приехал сюда, чтобы побольше узнать о коллективном разуме муравьиных колоний. Гордон, аккуратно одетая в белую рубашку, охотно отвечает на несколько почти философских вопросов о групповом поведении и сложных системах, но я чувствую, что ей не терпится перейти к наглядной демонстрации. После нескольких минут непринужденных размышлений она порывисто поднимается со стула. — Почему бы мне сначала не показать вам наших муравьев? — говорит она. — А потом мы обсудим, что всё это значит.

Она проводит меня в сумрачную, похожую на склеп комнату напротив по коридору, где бок о бок стоят три длинных стола. Первое впечатление — полупустой и стерильный бильярдный зал, пока я не подхожу достаточно близко к одному из столов, чтобы разглядеть кипящую внутри крошечную цивилизацию. Эти конструкции Гордон, больше похожие на лабиринты для хомяков Habitrail, чем на традиционную муравьиную ферму, вмещают в себя сложную сеть пластиковых трубок, соединяющих десяток пластиковых контейнеров, каждый из которых выстлан влажным гипсом и покрыт тонким слоем земли.

— Мы закрываем гнезда красным пластиком, потому что некоторые виды муравьев не видят красный свет, — объясняет Гордон. — Кажется, к этому виду это тоже относится. На секунду я теряюсь, не понимая, что она имеет в виду под «этим видом», но тут мои глаза привыкают к обстановке, и я от неожиданности вздрагиваю, понимая, что слой «земли», покрывающий пластиковые контейнеры, — это на самом деле тысячи муравьев-жнецов, набившихся в свои жилища так плотно, что сначала я принял их за сплошную однородную массу. Секунду спустя я вижу, что вся искусственная колония поразительно жива, и скопления муравьев ритмично пульсируют непрекращающимся движением. Трубки, теснота и бурлящие толпы сразу вызывают в голове одну ассоциацию: нью-йоркское метро в час пик.

В основе работы Гордон лежит загадка развития муравьиных колоний — загадка, значение которой выходит далеко за пределы иссушенной земли аризонской пустыни и затрагивает наши города, наш мозг, нашу иммунную систему и, всё чаще,