Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

мир, сколько в типах вопросов, которые она задавала. Как понимал Уивер, сдвиг парадигмы был не просто новым образом мыслей; он также стал побочным продуктом новых инструментов, появлявшихся на горизонте. Чтобы решать проблемы организованной сложности, требовалась машина, способная производить тысячи, если не миллионы вычислений в секунду — скорость, немыслимая для человеческого мозга, производившего расчеты с помощью ограниченных вычислительных машин прошлых веков. Благодаря своим связям с группой из лабораторий Белла, Уивер на раннем этапе разглядел перспективы цифровых вычислений и понимал, что к тайнам организованной сложности будет гораздо проще подступиться, если научиться моделировать поведение систем в режиме времени, близком к реальному. На протяжении тысячелетий люди использовали свои навыки наблюдения и классификации для документирования тончайшей анатомии цветов, но теперь они впервые оказались на пороге ответа на более фундаментальный вопрос, который имел отношение скорее к развивающимся во времени паттернам, нежели к статической структуре: почему вечерняя примула раскрывается именно тогда, когда раскрывается? И как, в конце концов, простое семя знает, как вырастить примулу?

Алан Тьюринг сыграл важнейшую роль в создании как аппаратного, так и программного обеспечения, которые питали эту первую цифровую революцию, а его работа по морфогенезу стала одной из первых систематических попыток представить индивидуальное развитие как проблему организованной сложности. Одна из величайших трагедий этой истории заключается в том, что Тьюринг не дожил до необычайного интеллектуального расцвета, произошедшего на стыке этих двух путей, и тем более не смог принять в нем участия.

*   *   *

Ирония судьбы заключалась в том, что призыв Уоррена Уивера к действию привел к первому крупному прорыву в работе, которая не имела никакого отношения к цифровым компьютерам, — в работе, относившейся к области, обычно не причисляемой к точным наукам. В послевоенные годы градостроители и государственные чиновники боролись с проблемой трущоб в центральных районах городов, используя решительный подход «сверху вниз»: сносили целые кварталы и строили унылые многоэтажные жилые комплексы, окруженные садами и детскими площадками, которые вскоре приходили в запустение. В этих микрорайонах фактически пытались решить проблему опасных городских улиц путем полной ликвидации самих улиц, и хотя квартиры в новых высотках обычно представляли собой улучшение жилищных условий и инфраструктуры, общая среда этих жилых комплексов быстро превратилась в безликую зону боевых действий, что привело как к росту уровня преступности в этом районе, так и к уничтожению того духа добрососедства, который существовал здесь прежде.

В октябре 1961 года Комиссия по городскому планированию Нью-Йорка объявила о своих выводах, согласно которым значительная часть исторического Вест-Виллиджа «отмечена упадком и пригодна для расчистки, перепланировки, реконструкции или восстановления». Жители Виллиджа — бурлящая смесь художников, писателей, пуэрториканских иммигрантов и италоамериканцев из рабочего класса — отреагировали на это с возмущением, и в самом центре протестов оказалась страстный урбанист по имени Джейн Джекобс. Джекобс только что возглавила успешную кампанию по блокированию плана градостроительного магната Роберта Мозеса построить скоростную автомагистраль через самое сердце Сохо, и теперь она обратила свое внимание на безумие новых микрорайонов. (Предлагаемое «восстановление» затрагивало и собственный дом Джекобс на Хадсон-стрит.) В своей отважной и в конечном счете победной борьбе против сноса Вест-Виллиджа Джекобс утверждала, что способ улучшить городские улицы и восстановить динамичную культуру городской жизни заключается не в том, чтобы сносить бульдозерами проблемные зоны, а в том, чтобы присмотреться к тем городским улицам, которые работают успешно, и поучиться у них. Где-то в процессе написания книги, которая впоследствии получит название «Смерть и жизнь больших американских городов» и выйдет в свет вскоре после противостояния в Виллидже, Джекобс прочитала эссе Уоррена Уивера для Фонда Рокфеллера и сразу же увидела собственные устремления в его призыве исследовать проблемы организованной сложности.

Под кажущимся беспорядком старого города — везде, где этот старый город живет успешно, — скрывается удивительный порядок, поддерживающий безопасность улиц и свободу города. Это сложный порядок. Его суть — в высокой интенсивности использования тротуаров, приносящем с собой постоянную смену наблюдающих глаз. Этот порядок целиком состоит из движения и перемен, и хотя это жизнь, а не искусство, мы можем в воображении назвать его художественной формой города и уподобить танцу — не примитивному синхронному танцу, где все одновременно вскидывают ноги, кружатся в унисон и гурьбой раскланиваются, а сложному балету, в котором отдельные танцоры и ансамбли исполняют свои особые партии, чудесным образом подкрепляющие друг друга и составляющие упорядоченное целое.

Джекобс дала заключительной главе «Смерти и жизни» запоминающееся название «Какого рода проблемой является город» и начала ее с обширного цитирования эссе Уивера. Понимание того, как устроен город, утверждала Джекобс, требует, чтобы вы подходили к нему как к проблеме снизу вверх, начиная с уровня улицы. «В тех частях городов, которые в одних отношениях функционируют хорошо, а в других плохо (как это часто и бывает), мы не можем даже проанализировать достоинства и недостатки, диагностировать проблему или обдумать полезные изменения, если не будем подходить к ним как к проблемам организованной сложности», — писала она. — «Мы можем желать более простых, универсальных методов анализа и более простых, волшебных, универсальных лекарств, но желания не могут превратить эти проблемы во что-то более простое, чем организованная сложность, как бы мы ни пытались уйти от реальности и обращаться с ними как с чем-то иным». Чтобы понять сложный порядок города, необходимо было понять этот вечно меняющийся балет; там, где городские улицы утратили свое равновесие, нельзя было решить проблему волевым указом и сровнять с землей целые кварталы.

Книга Джекобс произведет революцию в наших представлениях о городах. Опираясь на идеи Уивера, она представила видение города как чего-то гораздо большего, чем просто сумма его жителей, — чего-то более близкого к живому организму, способному к адаптивным изменениям. «Жизнеспособные города обладают удивительной врожденной способностью понимать, передавать информацию, выдумывать и изобретать то, что необходимо для борьбы со своими трудностями», — писала она. Они обретают свой порядок снизу; они представляют собой обучающиеся машины, распознаватели образов — даже когда паттерны, на которые они реагируют, оказываются нездоровыми. Спустя век после того, как Энгельс мельком увидел систематическое «исчезновение» манчестерской городской бедноты, самоорганизующийся город наконец обрел четкие очертания.

*   *   *

«Организованная сложность» оказалась конструктивным способом осмысления городской жизни, но книга Джекобс была трудом по социальной теории, а не по естественным наукам. Было ли возможно смоделировать и объяснить поведение самоорганизующихся систем с помощью более строгих методов? Можно ли было эффективно применить развивающиеся технологии цифровых вычислений для решения этой проблемы? Отчасти благодаря работам Шеннона в конце сороковых годов, к моменту публикации шедевра Джекобс биологические