О природе - Луций Анней Сенека

Серия «Эксклюзивная классика»

Дизайн обложки В. Воронина

© Перевод. Т. Бородай, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

1. Ты знаешь, Луцилий[1], лучший из людей, сколь велика разница между философией и прочими искусствами; не меньшая существует, по-моему, и внутри самой философии между той ее частью, которая касается людей, и той, которая относится к богам[2]. Вторая – и выше, и сильнее, и потому присвоила себе большее дерзновение; не удовлетворяясь видимым, она провидит нечто большее и прекраснейшее, спрятанное природой подальше от глаз.

2. Иными словами, разница между обеими такая же, как между богом и человеком. Одна учит, что́ следует делать на земле, другая – что делается на небе. Одна разъясняет наши заблуждения и служит нам лампой, при свете которой можно разобраться в жизненных трудностях; другая, поднимаясь ввысь, выходит далеко за пределы мрака, в котором мы вращаемся, и, вырвав нас из тьмы, ведет к самому источнику всякого света.

3. Я воистину благодарен природе не тогда, когда вижу в ней то, что видно каждому, а когда, проникнув в самые сокровенные ее глубины, узнаю, какова материя вселенной; кто ее создатель, начальник и страж; что такое бог; сосредоточен ли он всегда на себе самом[3] или же и на нас иногда взирает[4]; создает ли он каждый день что-нибудь или создал все однажды и навсегда[5]; часть ли он мира или сам мир[6]; можно ли ему и сегодня принимать решения и вмешиваться в законы судеб, или же признание ошибки – ведь он создал то, что нужно менять, – нанесет ущерб его величию… Тот, кто способен хотеть лишь наилучшего, непременно будет хотеть всегда одного и того же. И ни свобода его, ни могущество не потерпят оттого никакого ущерба: ведь он сам себе необходимость[7].

4. Не будь мне доступно все это знание, не стоило бы, право, и родиться. Чего ради стал бы я радоваться, что попал в число живущих? Чтобы переварить горы пищи и питья? Чтобы без конца набивать это хилое и вялое тело, которое погибнет, если не наполнять его ежечасно, – чтобы жить слугой при больном? Чтобы бояться смерти, для которой одной мы рождены? Отнимите у меня это бесценное благо – без него жизнь не стоит пота и треволнений.

5. О сколь презренная вещь – человек, если не поднимется он выше человеческого! Пока мы лишь боремся со страстями – разве это подвиг? Даже если мы одержим верх – мы побеждаем призрачных чудовищ, а не достойного противника. Не уважать же нам самих себя только за то, что мы не сравнялись в мерзости с последним подонком? Я не вижу оснований для особого самодовольства у того, кто оказался крепче других в больнице.

6. Временное облегчение болезни – это еще не здоровье. Ты избежал пороков души: в угоду чужой воле не кривишь ни лицом, ни речью, ни сердцем; нет в тебе скупости, отказывающей даже себе в том, что отняла у других; нет расточительности, бесстыдно разбрасывающей деньги, которые она станет добывать вновь еще бесстыднее; нет честолюбия, которое не укажет тебе других путей к достоинству, кроме недостойных, – все равно, до сих пор ты не достиг ничего. Ты избежал многого, но еще не себя самого. Ибо добродетель, к которой мы стремимся, – вещь, конечно, превосходная, но не потому, чтобы свобода от зла сама по себе составляла благо, а потому, что она освобождает душу, подготовляет ее к познанию небесных вещей и делает достойной того, чтобы приобщиться к богу.

7. Вот тогда-то, поправ всякое зло и устремляясь ввысь, душа проникает в сокровенную глубину природы и в этом обретает самое полное и совершенное благо, какое только может выпасть на долю человека. Тогда сладостно ей, странствующей среди звезд, смеяться над драгоценными мозаичными полами в домах наших богачей, над всей землей с ее золотом, – я говорю не только о том, которое она уже извергла на свет, отдав на чеканку монеты, но и о том, которое еще хранит в своих недрах для разжигания алчности грядущих поколений.

8. Роскошные колоннады, сияющие слоновой костью наборные потолки, искусно подстриженные аллеи, струящиеся в домах реки не вызовут презрения в душе до тех пор, пока она не обойдет весь мир и, оглядывая сверху тесный круг земель, и без того закрытый по большей части морем, но и в остальной своей части почти везде пустынно-дикий, скованный либо зноем, либо стужей, не скажет сама себе: «И это – та самая точечка, которую столько племен делят между собой огнем и мечом?»

9. О как смешны все эти границы, устанавливаемые смертными! Вот, наше оружие не должно пускать даков через Истр[8], а фракийцев – через Гем[9]; парфянам должен преграждать путь Евфрат; Данубий – отграничивать римлян от сарматов; Рейн – положить предел Германии; Пиренейский хребет – возвышаться посредине между Галлиями и Испаниями[10]; мертвые безжизненные песчаные пустыни – разделять Египет и Эфиопию.

10. Интересно, если бы кто дал муравьям человеческий разум, неужто и они разделили бы свою полянку на множество провинций? Когда поднимешься в ту подлинно великую область и увидишь сверху какое-нибудь очередное войско, торжественно выступающее под развернутыми знаменами, словно происходит что-то действительно серьезное, конников, то выезжающих вперед, то съезжающихся к флангам, так и хочется сказать:

По полю черный строй идет и по узкой тропинке

тащит добычу меж трав…[11]

Право, это та же суета, что и у муравьев, толкущихся на тесном пятачке. Да и чем они от нас отличаются – разве что размерами крошечного тельца?

11. Пространство, где вы плаваете на кораблях, воюете, царствуете, – точка[12]. То, что вы создадите, будь это даже империя от океана до океана, – меньше малого. В вышине же – безмерные просторы, во владение которыми вступает душа, если она взяла от тела лишь самую малость, если стряхнула с себя всякую грязь и взлетела, вольная, легкая, довольная малым.

12. Попав туда, душа питается и растет; освобожденная словно от оков, она возвращается к своему истоку[13], и вот доказательство ее божественности: все божественное ее радует, занимает – не как чужое, как свое. Беззаботно следит она за закатом и