Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени

© MSB Matthes & Seitz Berlin Verlagsgesellschaft mbH, Berlin, 2024

© Балла О. А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Эта книга написалась сама собой. Она – не результат долгого планирования, ей не предшествовали ни длительная подготовка, ни беспокойные дни. Все началось с рисунка, случайно увиденного в альбоме. То был юношеский рисунок французского живописца Энгра – рисунок, который был бы обречен на вечное забвение, если бы позже не были созданы его знаменитые полотна и Энгр не стал бы тем, кем он все-таки стал. Мое внимание привлек едва заметный воздушный шар на заднем плане и парашют неподалеку от него, а сразу же после этого – монокуляр в руке изображенной на том же рисунке девушки. Кто она, где она сидит, как она сюда попала, и вообще, что все это такое? После недолгих разысканий я обнаружил себя посреди истории, которая привела меня из спокойной и мирной Швейцарии в революционный Париж. И далее дело шло уже без остановок. На что может быть направлен театральный монокуляр? На воздушный шар, на прыжок с парашютом. А кроме того – на все, что происходит в театре, в опере. Когда Энгр создал этот рисунок, в 1797 году, Париж сам был огромным театром, сцена и зрительный зал которого сделались неотличимы друг от друга. Примерно так, как немногим ранее хотел бы Руссо: ведь истинный театр – тот, где народ чествует самого себя. Изображенная на рисунке девушка тоже сидит посреди некоторого торжества, даже при том, что это одно из самых кровавых торжеств истории. Глядя на рисунок, слышишь, как все громче доносится издалека звук, с которым опускается нож гильотины. К тому времени этот звук наполнил весь Париж.

Этот звук – та музыка, что стала увертюрой новой эпохи. Услышав его, девушка на рисунке Энгра повела меня далее – к гильотине, а поднятые за волосы головы – к новому пониманию человека, которое, в свою очередь, потребовало создания новых условий жизни, а тому сопутствовало разрушение города, вполне сопоставимое с гильотинированием. Все это, опять же, способствовало ускорению повседневной жизни, делая впечатления все более фрагментарными и случайными – восприятие окружающего мира стало дробиться… и так далее. Переходя от главы к главе, вникая в каждую, в большинстве из них я не совсем понимал вначале, к чему все идет. Уже написав несколько первых глав, я знал лишь одно: обезглавливание гильотиной каким-то образом связано с тем, как позже будут пытаться формировать людям мозги, влиять на них, промывать их. А то даже и удалять. Так, как и предсказывалось в издавна нравящемся мне стихотворении Альфреда Жарри «Песенка об удалении мозгов», созданном через 100 лет – с точностью почти до дня – после рисунка Энгра. Пусть это стихотворение и завершит повествование.

Книга продвигалась от отсечения головы до удаления мозгов, направляемая не строгой логикой, но ассоциациями и аналогиями. Не будь жанровые обозначения настолько важны, я был бы готов назвать ее хоть романом. В конце концов, когда я предварительно опубликовал одну из глав («Бессвязные»), нашлись те, кто отнеслись к тексту с недоверием, заявив, что я все это выдумал. За принципиально произвольными ассоциациями идей рядом друг с другом возникают истории палачей, описания картин, медицинские отчеты, фотографии, тщательно рассмотренные под лупой, стихи, газетные объявления, градостроительные планы и химеры воображения, уличная реклама и герои романов. И все это в Париже. Все не только связано со всем, оно и отголосок всего. Как пишет в своем стихотворении «Соответствия» (Correspondences) один из главных героев книги, Бодлер: «Как долгие отголоски, которые издалека сливаются в сумрачное и глубокое единство»[3].

«Песенка об удалении мозгов» – завершение вынужденное. Бесконечное распространение чего бы то ни было прерваться не может.