Наёмник мёртвых богов - Элеонора Генриховна Раткевич

Повелитель

Книга была такой огромной, что положить ее к себе на колени оказалось почти невозможным. После нескольких попыток я разместил ее на траве, и она раскинулась передо мной, а я лежал на животе и пытался разобрать полустертую вязь магического текста:

– Создайся плотью от плоти моей…

Воздух задрожал и потемнел.

– Возьми дыханье от дыханья моего…

Волосы мешали, лезли в глаза, и я хотел их отбросить, но не успел. Я получил такой пинок под ребра, что отлетел от книги на добрых моих два роста, а ростом меня Боги не обидели.

– Сопляк, паршивец, ты что это делаешь?!

Никогда я еще не видел Наставника в таком лютом гневе. Я валялся на траве, пытаясь дышать, и ничегошеньки не понимал.

– Я… я читал, Учитель, – с трудом выдавил я.

– Ах, ты читал, поганец?! – Наставник одной рукой поднял меня с земли, а другой залепил здоровенную затрещину.

Дело скверное. Рука у моего Наставника тяжелая, и я считал, что в полной мере изведал ее тяжесть, когда мы боролись. Но раньше он никогда меня не бил, тем более – так. Ох, как все нескладно получается. Что же я такого натворил?

– Значит ты, трам-тебя-тарарам, читал?!

– Я виноват, Наставник, – я опустился на колени и склонил голову.

Никогда еще я не признавал свою вину без оговорок, без малейшей попытки оправдаться, никогда еще не был готов добровольно принять наказание. Но и Учитель мой так себя никогда не вел. Даже когда я в трехдневном переходе умудрился потерять меч.

– Он виноват, видите ли! – Наставник снова ударил меня. – Ты хоть понимаешь, что натворил?!

– Нет, Наставник, – искренне ответил я.

Это его несколько отрезвило.

– Я тебе говорил, чтоб ты никогда не произносил заклинания вслух?

– Да, Учитель, но я нечаянно… я не очень хорошо читаю, и мне вслух легче…

– Не умеешь – не читай. Нет, ну вот же приспичило оглоеду. Я тебе, мерзавцу, даром говорил? Нельзя – значит, нельзя. Это тебе не базарные лубки с намалеванными голыми девками.

Я подумал, что Наставник в чем-то прав. Мысленно я приравнивал запрет на магические книги к запрету на непристойные лубки с раскрашенными картинками. И то, и другое мне рассматривать не полагалось: еще рано. Но неприличные лубки я уже читал, хоть мне это и запрещалось, так почему же не прочесть и магические книги, которые мне тоже запрещены?

– Сопляк ты, щенок! Читает он, видите ли! Вслух, что попало, где попало! Не где-нибудь в потаенном месте между мирами, нет! Разлегся на пузе в травке и призывает. Да еще задержись я чуть-чуть, и остались бы от тебя кровавые тряпочки. Ты хоть это понимаешь?

– Да, Наставник, – виновато произнес я. – Теперь понимаю.

– И мало того, мне бы еще пришлось отлавливать ту пакость, которую ты по своему недомыслию затащил в наш мир. Даже не зная, что это за тварь и где ее искать. И что она может натворить на свободе.

– Я виноват, Наставник, – глухо повторил я.

– Вот и подумай о своей вине, – пробурчал Наставник и коснулся моей шеи у плеча. Я окаменел. Моя плоть оставалась живой, но не повиновалась мне. Спасибо и на том. Я уж думал, что впервые за годы обучения меня просто выдерут, как сопливого мальчишку, и поделом же мне будет. Но наказали меня, как взрослого. Я отстоял свое на службе. Я отстоял свое на лужайке, которую чуть не загубил своими неосторожными заклинаниями, да еще на месяц меня лишили права носить меч.

Это было года четыре назад, и урок я усвоил, как должно. Особенно когда я узнал, что чуть было не произнес заклинание разделения плоти. Часть ее захватило бы какое-нибудь потустороннее чудище и разорвало бы то, что от меня осталось, действительно на кровавые тряпочки. Больше я самочинно в магические книги не лазил. Наставник иногда давал мне их читать – под своим присмотром, разумеется – но очень неохотно. Он считал меня безответственным сопляком, и я не мог его за это винить. Ничего не скажешь, показал себя во всей красе.

Мой Наставник Гимар – лучший воин-маг отсюда до столицы, а может, и в столице, но по нему не скажешь. Приземистый, пузатенький, ест за двоих, пьет за троих, ругается, как первосвященник в публичном доме. Одет непонятно во что. Все старое, латаное. Отродясь я на нем новых штанов не видел. С тех самых пор, как он подобрал меня, голодного, на улицах Техины.

Голод сводил меня с ума, голод заставил меня удрать из дома и броситься на поиски счастья в ближайший город, но и там мне пришлось солоно. Улицы Техины вымощены отнюдь не деньгами, красть я не хотел и не умел, попрошайничать тоже, а ремесла никакого толком не знал. Дома я сгребал навоз и все такое прочее, а в городе на подобную работу спрос невелик. Все это я поведал Гимару за второй порцией речной рыбы – первую я проглотил, не заметив. Гимар потребовал у трактирщика здоровенный каравай хлеба и умиленно наблюдал, как я в него вгрызаюсь.

– Что, налоги большие? – сочувственно спросил он, глядя, как я уписываю свежий теплый хлеб.

Я помотал головой.

– Мы освобождены от налогов, – невнятно провещал я набитым ртом.

Гимар присвистнул: он знал, в какой горькой, крайней, безысходной нужде можно добиться полного освобождения от налогов.

– Мало рабочих рук?

Я ответил не сразу: кинул в рот слишком большой и горячий кусок рыбы, обжегся и теперь дышал часто и коротко.

– Рук хватает, – наконец ответил я, отдышавшись. – Отец и еще трое братьев. Я самый младший. Раньше ничего было. Деда пчел держал. Ничего хозяйство было. А потом деда умер, и как-то оно быстро все сошло на нет. Работать есть кому, и работаем, а земля не родит. Нет нам счастья, вот и все.

– Земля, говоришь, не родит, – задумчиво произнес Гимар. – Счастья им, видите ли, нету.

В его голосе чувствовалось осуждение, и я обиделся. Много позже я узнал, что осуждение относилось не к нам.

– Ладно, пацан. Доедай и пойдем.

Я никуда не хотел идти. Я опьянел от вкусной сытой еды.

– Куда пойдем? – насторожился я.

– К тебе домой.

– Не пойду домой, – я вжался в трактирный стул, словно он мог поглотить меня и спрятать.

– Что так? – полюбопытствовал Гимар.

– Выдерут, – убежденно сказал я.

– За то, что удрал?

– Ага, – если этот странный человек все понимает, зачем предлагает идти домой. Там так холодно, и жрать нечего. Если бы что и завелось, крысы все сожрут вчистую. А меня дома отлупят, это точно.

Гимар усмехнулся.

– Пусть попробуют, – сказал он, отвечая на мои слова, не произнесенные вслух. Я уставился на него.

– Пойдем-пойдем, – он решительной рукой взял меня за шиворот. Я размазывал по физиономии слезы, грязь и сопли, упирался, но мне и в голову не могло прийти указать ему неверную дорогу.

Дома меня, ясное