Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

Станция, которой нет

Михаил Рябинин впервые за сорок один год позавидовал железнодорожному терминалу. Терминал стоял у стены, мигал синим экраном, время от времени пищал, зависал, принимал чужие деньги и никому ничего не объяснял. Отличная форма жизни. Никакой тебе бывшей жены, налоговой, партнёра Серёжи, который исчез с деньгами и потом прислал сообщение «Миш, ну ты же взрослый человек», никакой матери в свежей земле, никакого сына, который в переписке превратился в службу поддержки с двумя заготовленными ответами: «ок» и «потом».

Терминал, конечно, тоже иногда ломался. Но к нему хотя бы подходил человек в жилетке и перезагружал.

Михаил стоял перед ним с рюкзаком на одном плече и пакетом из аптеки в руке. В пакете лежали таблетки от давления, таблетки от тревоги, влажные салфетки, зубная щётка и шоколадный батончик, который он купил не потому, что хотел есть, а потому что фармацевт посмотрела на него слишком внимательно. У Михаила был вид мужчины, которому либо плохо, либо он только что плохо сделал кому-то другому и теперь не знает, куда деть лицо. На самом деле всё было проще и хуже: он просто больше не мог находиться дома.

Домом сейчас называлась съёмная студия возле шоссе, где холодильник гудел как маленькая фабрика отчаяния, соседи за стеной смотрели сериалы про богатых красивых людей, а на подоконнике стояла коробка с мамиными вещами. Коробку ему отдала тётя Лида после похорон. «Разбери потом, Мишенька, там в основном ерунда». Потом оказалось, что ерунда весит больше, чем мебель. Очки в коричневом футляре. Квитанции. Половина пачки чая. Старая фотография, где Михаилу лет семь, он сидит на пляже в панамке и выглядит человеком, который ещё не должен банку семь миллионов четыреста тысяч и не умеет врать сыну голосом нормального отца.

Он поставил рюкзак на пол, нажал на экран терминала и выбрал раздел «Купить билет». Экран задумался. За спиной кто-то раздражённо вздохнул. На вокзалах люди вздыхают так, будто весь мир специально задерживает именно их, хотя сами они тоже обычно не подарок.

— Мужчина, вы покупать будете? — спросила женщина за спиной.

Михаил обернулся. Женщина была в красной куртке, с чемоданом цвета мокрой моркови и лицом человека, который уже десять лет никому ничего не прощает.

— Пытаюсь, — сказал Михаил.

— А что там пытаться? Выбираете город и платите.

Вот это, подумал Михаил, и есть женская мудрость в чистом виде. Выбираете город и платите. Вся жизнь в четырёх словах. Жаль, никто не сказал ему это в двадцать пять. Он бы тогда, возможно, выбрал город получше и платил аккуратнее.

На экране появилось поле «Куда». Михаил поставил палец на клавиатуру и замер.

Куда?

Это был неприятный вопрос. Из тех, что задают дети, врачи и женщины перед расставанием. Вчера вечером Лена стояла у двери их бывшей квартиры, уже не их, уже её, в сером свитере, который Михаил когда-то любил больше, чем некоторые свои решения, и сказала:

— Куда ты теперь?

Он ответил:

— Разберусь.

Лена кивнула так осторожно, будто перед ней был не бывший муж, а старый шкаф, который может внезапно упасть.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что я правда разбираюсь.

— Нет, Миш. Ты ждёшь, пока всё само как-нибудь развалится. А потом называешь это обстоятельствами.

Она не кричала. Лучше бы кричала. Крик хотя бы можно было отбить криком, закрыть дверью, переждать в машине, послушать музыку погромче. А спокойный голос оставался внутри и ходил там по комнатам.

После этого он пытался позвонить сыну. Артёму было пятнадцать, и он умел молчать так, что Михаил чувствовал себя рекламным предложением от мобильного оператора. Сын не взял трубку. Потом написал: «Я занят». Михаил зачем-то ответил: «Понял». Хотя ничего он не понял. Он бы очень хотел понять, чем именно занят человек в десять вечера в среду, если этот человек твой сын и раньше просил тебя включить мультик, потому что в комнате страшно.

Но люди растут. Это была одна из самых подлых функций организма.

Михаил посмотрел на поле «Куда» и набрал первое, что пришло в голову: Казань. В Казани он был один раз, лет восемь назад, на конференции по логистике, где мужчины в пиджаках говорили «масштабирование», «точки роста» и «мы закрываем боль клиента», а потом пили в ресторане так, будто закрывали собственную. В Казани были красивые улицы, набережная и гостиница, где он забыл зарядку. Подходящее место для человека, который тоже где-то себя забыл.

Терминал мигнул.

Билетов нет.

— Да ладно, — сказал Михаил.

Женщина за спиной снова вздохнула. Её чемодан обиженно скрипнул колёсиком.

Михаил набрал Нижний Новгород.

Билетов нет.

Он набрал Ярославль.

Билетов нет.

Он набрал Тверь, хотя в Тверь не хотел даже терминал.

Билетов нет.

— Может, вы отойдёте? — сказала женщина. — Если не знаете, куда вам надо.

Михаил хотел ответить что-нибудь умное. Например: «Мадам, если бы люди отходили каждый раз, когда не знают, куда им надо, страна давно бы опустела». Но сказал только:

— Сейчас.

Он стёр город. Экран снова показал пустое поле.

Куда.

Над залом висело большое табло. Поезда уходили в Псков, Адлер, Мурманск, Воронеж, Екатеринбург, Сухум. Уходили так спокойно, будто точно знали, зачем. Люди сидели на металлических креслах, спали на рюкзаках, ели булочки, держали детей за капюшоны, ругались по телефону, целовались возле кофейного автомата. У всех было что-то впереди: отпуск, командировка, похороны, свадьба, мать с борщом, любовник в другом городе, работа на вахте, дурацкая надежда. Даже у бездомного у колонны была тележка, то есть направление.

У Михаила был рюкзак, аптечный пакет и ощущение, что его вынули из собственной жизни, как сим-карту из старого телефона.

Телефон завибрировал.

На экране высветилось: Банк.

Михаил отклонил.

Телефон завибрировал снова.

Банк.

Он отклонил.

Потом пришло сообщение от Серёжи.

Миш, давай без эмоций. Нужно встретиться и нормально обсудить.

Михаил усмехнулся. «Без эмоций» обычно говорят люди, которые уже сделали что-то с твоими деньгами, женой, машиной или надеждой и теперь хотят, чтобы ты не портил им настроение. Серёжа был партнёром три года. До этого — другом. До этого — человеком, с которым Михаил таскал коробки на склад в четыре утра и ел шаурму в кабине старой «Газели». Тогда у Серёжи была смешная куртка с прожжённым рукавом, и он говорил: «Мишаня, мы с тобой ещё нормальную контору поднимем». Они подняли. Потом Серёжа поднял оттуда деньги и вышел. Красиво вышел, по-взрослому. С юристом.

Михаил написал: Обсудим в суде.

Стер.

Написал: Ты тварь.

Стер.

Написал: Позже.

Отправил.

Вот так и рушатся люди. Не с криком, не с бутылкой об стену, не с красивым монологом под дождём. Просто пишут «позже» человеку, которому хотели бы выбить зубы.

Терминал тихо пикнул. Михаил поднял голову.

Поле «Куда» больше не было пустым.

В нём уже стояли слова:

ДО СЕБЯ

Михаил моргнул. Потом ещё раз. Буквы не исчезли.