Девятое ноября - Колин Гувер

Гербера – главный символ этой истории.

Флористы часто выбирают ее яркие соцветия в конце осени, чтобы добавить красок и тепла в холодные ноябрьские дни. На языке цветов гербера означает искренность, преданность и любовь, способную пройти испытание временем.

Герои романа обрывают невидимые лепестки судьбы, спрашивая себя: живы ли их чувства?

Суждено ли им быть вместе? Любит, не любит?

Хрупкий, но стойкий символ, который каждую осень дает один и тот же ответ:

«Любит».

Серия «Все твои совершенства. Главные романы Колин Гувер»

Colleen Hoover

NOVEMBER 9

Copyright © 2015 by Colleen Hoover

Credit shall be given to Atria Books, an Imprint of Simon & Schuster, LLC, as the original publisher

Перевод с английского Юлии Дымант

Cover design by Danielle Mazzella Di Bosco

В оформлении обложки использована фотография:

© vetre / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Kailash Roy 2019 / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Дымант Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Интересно, какой получится звук, если запустить стаканом ему прямо в голову? Стекло толстое, башка у него крепкая – думаю, стукнет как следует. Наверное, еще и кровь потечет. Жаль, салфетки на столе тоненькие – много не впитают.

– Ну и вот… Честно говоря, даже сам немного в шоке.

Я молчу и только сильнее сжимаю стакан – надеюсь, мне хватит силы воли сдержаться.

– Фэллон? – Как бы осторожно отец ни подбирал слова, они все равно вонзаются в меня подобно кинжалам. – Скажешь что-нибудь?

Стучу трубочкой по кубику льда на дне стакана, представляя на месте этого кубика его голову.

– И что же мне сказать? – капризно бормочу я, словно мне не восемнадцать лет, а пять. – Поздравить тебя, что ли?

Откинувшись на спинку дивана, складываю руки на груди. Чем же вызвано раскаяние в его глазах: переживает, что расстроил меня, или, как обычно, отыгрывает роль? Пяти минут не прошло, а он уже актерствует, как на сцене, и мне приходится лицезреть этот спектакль.

Отец пристально на меня смотрит, барабаня пальцами по краю чашки. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Видимо, ждет, пока я сдамся и скажу ему то, что он так жаждет услышать. Только вот последние пару лет он не очень-то рвался со мной общаться и потому даже не подозревает, как сильно я изменилась.

Заметив, что его уловка не сработала, отец со вздохом опирается локтями о стол.

– Думал, ты за меня порадуешься.

В немом изумлении трясу головой.

– Порадуюсь? Серьезно?

Пожав плечами, он самодовольно ухмыляется, чем еще сильнее меня бесит.

– Я и представить не мог, что когда-нибудь вновь стану отцом.

У меня вырывается издевательский смешок.

– Не сказать, что от тебя много усилий требовалось. Всего-то и надо, чтобы твоя молоденькая подружка ноги раздвинула, – с некоторой горечью отвечаю я, стирая этими словами улыбку с его лица.

Отец откидывается на спинку сиденья и слегка наклоняет голову набок. Фирменное движение! Он всегда использует его во время съемок, если не уверен, какие эмоции лучше подойдут. «Изобрази глубокую задумчивость, и сойдет практически за что угодно: ты грустишь, ушла в себя, терзаешься угрызениями совести, полна сочувствия – все, что хочешь». Неужели он забыл, что всю жизнь учил меня актерскому мастерству, и этот наклон головы я освоила одним из первых?

– Считаешь, я недостоин называться отцом? – Судя по голосу, мой выпад его задел. – Кто же я тогда, по-твоему?

Очевидно, вопрос риторический. Продолжая тыкать соломинкой, я аккуратно подцепляю кусочек льда со дна стакана и отправляю себе в рот. Жую нарочито громко, демонстрируя полнейшее безразличие. Не ждет ведь он, в самом деле, что я отвечу! Для меня он перестал быть отцом с той самой ночи, когда прервалась моя актерская карьера, – мне было всего шестнадцать. Честно говоря, не сказать, что и до этого он так уж хорошо справлялся с ролью родителя – скорее изображал из себя наставника.

Отец проводит рукой по едва пробившимся волоскам на лбу – недавно сделал дорогущую операцию по пересадке.

– Зачем ты так? – Похоже, его начинает раздражать мое поведение. – Все еще злишься, что не пришел к тебе на выпускной? Я уже объяснял: у меня был очень плотный график.

– Нет, – спокойно возражаю я. – Ты не пришел, потому что я тебя не пригласила.

Он чуть не подпрыгивает на месте – явно не ожидал такое услышать.

– Почему?

– Пригласительных было всего четыре.

– И что? Я ведь твой отец. Какого черта ты меня не позвала?

– Ты бы все равно не пришел.

– Откуда тебе знать!

– Ты же не пришел.

Он закатывает глаза:

– Конечно, я не пришел, Фэллон! Меня не пригласили!

Тяжело вздыхаю:

– Ты невыносим. Понимаю теперь, почему мама от тебя ушла.

Отец слегка качает головой:

– Твоя мать ушла, потому что я переспал с ее лучшей подругой. Мой характер тут ни при чем.

Просто слов нет: он ни капли не раскаивается! С одной стороны, зла на него не хватает, а с другой – даже завидно. Жаль, мне не передалось побольше от отца, чем от мамы: он-то и не подозревает, как много у него недостатков, в то время как я о своих думаю днем и ночью.

– Кто заказывал рыбу?

Лучше момента не придумаешь!

Машу рукой, и официант ставит передо мной тарелку. Аппетит отшибло напрочь, так что я принимаюсь уныло ковырять вилкой рис.

– Постойте…

Подняв глаза на официанта, вижу, что обращался он не ко мне: взгляд прикован к отцу.

– Вы тот самый…

Господи, только не это!

Официант хлопает ладонью по столу, и я вздрагиваю.

– Точно! Вы Донован О'Нил! Играли Макса Эпкотта!

Отец застенчиво пожимает